Язык и культура: проблемы взаимодействия

Представила: Евгеньева Н.А., ст.преподаватель кафедры гуманитарных и естественно-математических дисциплин ООИПКРО

Дата: 10.02.04

Предназначено для учителей иностранного языка

Образ мира, в слове явленный.
Б. Пастернак

Язык — это то, что лежит на поверхности бытия человека в культуре, поэтому начиная с XIX в. (Я. Гримм, Р. Раек, В. Гумбольдт, А. А. Потебня) и по сей день проблема взаимодействия языка и культуры является одной из центральных в языкознании.

На сегодняшний день в лингвистике и лингвокультурологии сложилась следующая, принятая большинством учёных, точка зрения.

Язык и культура являются разными семиотическими системами, которые имеют, однако, много общего: 1) культура, равно как и язык, — это формы сознания, отображающие мировоззрение человека; 2) культура и язык существуют в диалоге между собой; 3) субъект культуры и языка — это всегда индивид или социум, личность или общество; 4) нормативность — общая для языка и культуры черта; 5) историзм — одно из сущностных свойств культуры и языка; 6) языку и культуре присуща антиномия “динамика — статика”.

Различаются эти две сущности следующим: 1) в языке как феномене преобладает установка на массового адресата, в то время как в культуре ценится элитарность; 2) хотя культура — знаковая система (подобно языку), но она неспособна самоорганизовываться; 3) как уже отмечалось нами, язык и культура — это разные семиотические системы.

Эти рассуждения позволяют сделать вывод о том, что культура не изоморфна (абсолютно соответствует), а гомоморфна языку (структурно подобна). (4, 59-60)

Картина, которую являет собой соотношение языка и культуры, чрезвычайно сложна и многоаспектна. В. А. Маслова пишет о трёх подходах, которые к сегодняшнему дню наметились в решении этой проблемы. Первый подход разрабатывался в основном отечественными философами — С. А. Атановским, Г. А. Брутяном, Е. И. Кукушкиным, Э. С. Маркаряном. Суть этого подхода в следующем: взаимосвязь языка и культуры оказывается движением в одну сторону; так как язык отражает действительность, а культура есть неотъемлемый компонент этой действительности, с которой сталкивается человек, то и язык —- простое отражение культуры.

Изменяется действительность, меняются и культурно-национальные стереотипы, изменяется и сам язык. Одна из попыток ответить на вопрос о влиянии отдельных фрагментов (или сфер) культуры на функционирование языка оформилась в функциональную стилистику Пражской школы и современную социолингвистику.

Таким образом, если воздействие культуры на язык вполне очевидно (именно оно изучается в первом подходе), то вопрос об обратном воздействии языка на культуру остается пока открытым. Он составляет сущность второго подхода к проблеме соотношения языка и культуры.

Лучшие умы XIX в. (В. Гумбольдт, A. A. Потебня) понимали язык как духовную силу. В. Гумбольдт считал язык опосредующим звеном между человеком и окружающим его миром: “Когда в душе воистину пробуждается чувство, что язык есть не просто разменное средство для взаимопонимания, но подлинный мир, который дух внутренней работою своей силы призван воздвигнуть между собою и предметами, - тогда она на правильном пути к тому, чтобы всё больше открывать в нём и вкладывать в него”. (2, 123) Немецкий философ и лингвист выдвинул идею о том, что человек замкнут в своеобразном волшебном кругу своего родного языка, который сам по себе обладает определённым мировоззрением и навязывает это мировоззрение всем, пользующимся им: “Тем же самым актом, посредством которого человек создаёт язык, он отдаёт себя в его власть: каждый язык описывает вокруг народа, которому он принадлежит, круг, из пределов которого можно выйти только в том случае, если вступишь в другой круг”. (2, 82). По В. Гумбольдту, язык есть “народный дух”, он есть “само бытие” народа. Иначе говоря, язык осуществляет “менталитетообразующую” функцию. Национальная культура являет себя прежде всего в языке. Он есть истинная реальность культуры, он способен ввести человека в культуру. Язык есть фиксированный взгляд культуры ни мироздание и себя самоё.

Концепция В. Гумбольдта получила своеобразную интерпретацию в работе А. А. Потебни “Мысль и язык”, в работах Ш. Балли, Ж. Вандриеза, И. А. Бодуэна де Куртэне, Р. О. Якобсона и других исследователей.

В рамках второго подхода исследовали проблему взаимосвязи, взаимодействия языка и культуры школа Э. Сепира и Б. Уорфа, различные школы неогумбольдтианцев, разработавшие так называемую гипотезу лингвистической относительности. Данная гипотеза основывалась на понимании неразрывности и единства языка и культуры в широком смысле этого слова и постулировала значительную зависимость мышления от языка.

Изучения культуры и языка индейских племён.

В наиболее чёткой форме положения новой теории выразил один из самых значительных представителей американской науки о языке Э. Сепир: “Люди живут не только в объективном мире вещей, и не только в мире общественной деятельности; они в значительной мере находятся под влиянием того конкретного языка, который является средством общения для данного общества. Было бы ошибочным полагать, что мы можем полностью осознать действительностъ, не прибегая к помощи языка, или что язык является побочным средством разрешения некоторых частных проблем общения и мышления. На самом же деле “реальный мир” в значительной степени бессознательно строится на основе языковых норм данной группы... Мы видим, слышим и воспринимаем так или иначе те или другие явления главным образом благодаря тому, что языковые нормы нашего общества предполагают данную форму выражения”. (5, 135)

Это высказывание избрал в качестве эпиграфа к своей основной статье последователь Э. Сепира Б. Л. Уорф, который наполнил общую форму Э. Сепира конкретным содержанием и превратил её в своеобразную метафизическую систему.

По Уорфу действительность представляет собой беспорядочный поток впечатлений, которые упорядочивает язык. Так как каждый язык обладает своей особой метафизикой, то он обрисовывает людям, говорящим на разных языках, действительность по-разному. В этом смысле язык представляет собой систему понятий для организации опыта. Навязывая человеку определённое мировоззрение, язык обусловливаем нормы его мышления, из всего этого делается вывод более общего порядка о том, что логика, как она фиксируется в мировоззрении языка, не отражает действительности, но, следуя за структурными особенностями языков, меняется от языка и языку.

К примеру, проследим за тем, насколько, по Уорфу, обусловлено структурой данного языка представление людей о времени. Сравнивается язык племени хопи и так называемый “среднеевропейский стандарт”.

Европейские языки часто смешивают две различные ситуации, если в силу языковой аналогии для двух неравнозначных явлений можно использовать один и тот же способ выражения. Возьмём два понятия: “десять человек” и “десять дней”. “Десять человек” - это действительная множественность, “десять дней” - это воображаемая множественность. Мы представляем себе реально один день, сегодня, остальные девять - только по памяти или мысленно. Представление о воображаемой множественности вызывает цикличность. Таким образом, наш язык не проводит различия между числами, составленными из реально существующих предметов, и числами “самоисчисляемыми”. Налицо процесс объективизации. Понятия времени утрачивают связь с субъективным восприятием “становящегося более поздним” и объективизируются как исчисляемые количества, то есть отрезки, состоящие из отдельных величин, в частности, длины.

В языке хопи положение совершенно иное. Множественное число и количественные числительные употребляются только для обозначения тех предметов, которые образуют реальную группу. Там не существует воображаемых множественных чисел, вместо них употребляются порядковые числительные в единственном числе. Эквивалентом выражения “десять дней” служит выражение, указывающее на процесс счёта. Таким образом, “они пробыли десять дней” превращается в “они прожили до одиннадцатого дня” или “они уехали после десятого дня”; “десять дней больше, чем девять дней” превращается в “десятый день позже девятого”. Наше понятие “продолжительность времени” рассматривается не как фактическая продолжительность или протяжённость, а как соотношение между двумя событиями, одно из которых произошло раньше другого. Вместо нашей лингвистически осмысленной объективизации той области сознания, которую мы называем “время”, язык хопи не дал никакого способа, содержащего идею “становиться позднее”, являющуюся сущностью понятия времени.

Итак, по Сепиру-Уорфу, способ познания реального мира зависит от того, на каких языках мыслят познающие субъекты. “Мы расчленяем природу в направлении, подсказанном нашим языком. Мы выделяем в мире явлений те или иные категории и типы совсем не потому, что они самоочевидны, напротив, мир предстает перед нами как калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашим сознанием, а это значит в основном — языковой системой, хранящейся в нашем сознании. Мы расчленяем мир, организуем его в понятия и распределяем значения так, а не иначе, в основном потому, что мы участники соглашения, предписывающего подобную систематизацию. Это соглашение имеет силу для определенного языкового коллектива и закреплено в системе моделей нашего языка”. (5, 174)

В исследованиях некоторых авторов гипотеза лингвистической относительности получила современное актуальное звучание. Прежде всего — в работах Д. Олфорда, Дж. Кэррола, Д. Хаймса и других учёных, в которых концепция Сепира —Уорфа существенным образом дополнена. Так, Д. Хаймс ввёл ещё один принцип функциональной относительности языков, согласно которому между языками существует различие в характере их коммуникативных функций.

Есть также ряд работ, в которых гипотеза лингвистической относительности подвергается резкой критике. Так, Б. А. Серебренников обосновывает свое отношение к этой гипотезе следующими положениями: 1) источником понятий являются предметы и явления окружающего мира. Любой язык в своем генезисе — результат отражения человеком окружающего мира, а не самодовлеющая сила, творящая мир; 2) язык приспособлен в значительной степени к особенностям физиологической организации человека, но эти особенности возникли в результате длительного приспособления живого организма к окружающему миру; 3) неодинаковое членение внеязыкового континуума возникает в период первичной номинации. Оно объясняется неодинаковостью ассоциаций и различиями языкового материала, сохранившегося от прежних эпох.
Отрицательную оценку гипотезе Сепира—Уорфа дают также Д. Додд, Г. В. Колшанский, Р. М. Уайт, Р. М. Фрумкина, Э. Холленштейн.

Таким образом, гипотеза лингвистической относительности оценивается современными учеными далеко не однозначно. Тем не менее, к ней обращаются все исследователи, серьезно занимающиеся проблемой взаимоотношения языка и культуры, языка и мышления, так как именно с помощью данной гипотезы могут быть осмыслены такие факты языка, которые трудно объяснить каким-либо другим способом. И здесь мы вплотную подходим к понятию “языковая картина мира”.

Каждый естественный язык отражает определенный способ восприятия и организации (“концептуализации”) мира. Выражаемые в нем значения складываются в некую единую систему взглядов, своего рода коллективную философию, которая навязывается в качестве обязательной всем носителям языка. Совокупность знаний о мире, запечатлённую в той или иной языковой форме, специфическое “языковое мировидение”, присущее каждому народу, принято называть “языковой картиной мира”.

Интерес к языковой картине мира обнаруживается еще в работах В. Гумбольдта, который писал, что “различные языки являются для нации органами их оригинального мышления и восприятия”. К концу XX в. появилось много работ, посвященных данной проблеме, — работы Г. А. Брутяна, С. А. Васильева, Г. В. Колшанского, Н. И. Сукаленко, М. Блэка, Д. Хаймса, коллективная монография “Человеческий фактор в языке. Язык и картина мира” (М., 1988) и др.

Термин “языковая картина мира” — это не более чем метафора, ибо в реальности специфические особенности национального языка, в которых зафиксирован уникальный общественно-исторический опыт определённой национальной общности людей, создают для носителей этого языка не какую-то иную, неповторимую картину мира, отличную от объективно существующей, а лишь специфическую окраску этого мира, обусловленную национальной значимостью предметов, явлений, процессов, избирательным отношением к ним, которое порождается спецификой деятельности, образа жизни и национальной культуры данного народа. Таким образом, языковая картина мира эксплицирует различные картины мира человека и отображает общую картину мира.

Человеческая деятельность, включающая в качестве составной части и символическую, т. е. культурную, вселенную одновременно и универсальна, и национально-специфична. Эти ее свойства определяют как своеобразие языковой картины мира, так и её универсальность.
Языковая картина мира создается разными красками, наиболее яркими являются мифологемы, образно-метафоричные слова, коннотативные слова и др.

Особую роль в создании языковой картины мира играют фразеологизмы. Они — “зеркало жизни нации”. Природа значения фразеологизмов тесно связана с фоновыми знаниями носителя языка, с практическим опытом личности, с культурно-историческими традициями народа, говорящего на данном языке. Фразеологизмы приписывают объектам признаки, которые ассоциируются с картиной мира, подразумевают целую дескриптивную ситуацию (текст), оценивают ее, выражают к ней отношение. Своей семантикой фразеологизмы направлены на характеристику человека и его деятельности.

Анализируя языковую картину мира, создаваемую фразеологизмами, В. А. Маслова называет такие её признаки, как пейоративность, антропоцентричность. Так, антропоцентричность картины мира выражается в ее ориентации на человека, т. е. человек выступает как мера всех вещей: близко — под носом, под рукой, рукой подать, под боком; много — с головы до пят, полон рот (забот); мало — в один присест; темно — ни зги не видно, быстро — и глазом не моргнул, во мгновение ока, сломя голову, ног под собой не чуя; сильно влюбиться — влюбиться по уши и т.д.

Как уже было сказано, в языке отражена наивная картина мира, которая складывается как ответ на, главным образом, практические потребности человека, как необходимая когнитивная основа его адаптации к миру. Наивная картина мира отличается значительной прагматичностью. Прагматичность эта особого рода. Претендуя на абсолютную истину, знания данного типа могут сколь угодно отходить от того, что посчитала бы объективной истиной традиционная наука. Их критерием выступает не формально-логическая непротиворечивость, а сама по себе целостность и универсальность модели, ее способность служить объясняющей (чаще — квазиобъясняющей) матрицей для структурирования опыта.

Внешнее сходство целостного зрительного образа нередко лежит в основе бытовой классификации, отождествляющей объекты в силу такого сходства в отличие от научной классификации. Например, в русских идиомах: по уши (влюбиться по самые уши), по горло (сыт по горло), с головой (ушел в работу с головой) соматизмы, т.е. называющие различные части тела слова с различными жизненно важными функциями, могут быть объединены в одну тематическую группу — “указание на эталон физического предела”. Обыденное сознание выделяет типичный для этих частей тела человека признак — “расположение вверху” и объединяет их в одну группу на основе этого признака, что и фиксируется в языковой картине мира.

Различие функций разграничивает даже очень близкие в научной классификации объекты, например, в фразеологизме встать на ноги — “обрести самостоятельность, независимость” и встать на колени — “выражать свою покорность”, колени как часть ног противопоставлены собственно ногам, так как в составе идиомы соматизм колени приобретает квазисимвольное значение “вид недопустимой опоры” в отличие от значения соматизма ноги — “вид необходимой опоры”.

В наивной языковой картине мира возможно и расширение понятий по сравнению с научной картиной мира, например, слово сердце в составе идиом обозначает не только орган кровообращения, но и “центр эмоциональных переживаний”, “источник чувств” (например, принимать близко к сердцу, с чистым сердцем и т.д.).

Интегральный образ реальности в обыденном сознании прежде всего включает повторяющиеся представления как повседневной эмпирической практики, так и символической вселенной. Каждый тип культуры вырабатывает свой символический язык и свой “образ мира”, в котором получают значения элементы этого языка. О. Шпенглер даже предложил термин “парасимвол” для характеристики культуры в пространственной протяженности. Если египетская душа видит себя идущей по предначертанному пути, то ее парасимвол — дорога; парасимвол арабской культуры — мир-пещера, идея такого мировосприятия выразилась в изобретении арки и купола (первое купольное сооружение — Пантеон в Риме — построено архитектором-сирийцем); парасимвол русской культуры — бесконечная равнина.

Подытожим: Гипотеза лингвистической относительности утверждает, что картина мира зависит от языковой системы, в которой она описывается. Каждый конкретный язык представляет собой самобытную систему, которая накладывает свой отпечаток на сознание его носителей. Отсюда представители разных национальностей видят мир по-разному — сквозь призму своего родного языка.

В данном контексте нам представляется также уместным осветить основные положения теории о языке М. Хайдегерра. Немецкий философ противопоставляет своё учение языкознанию, психологии, истории, философии, логике, которые включают язык в число объектов исследования.

Сущность языка - это недосягаемая высота, до которой не может подняться ни одна наука - таков исходный тезис Хайдеггера. Он представляет сущность языка как язык сущности. По Хайдеггеру, сущность языка, как и бытие, - это тайна всех тайн, хотя она и определяет науки и всё существующее. Язык - монолог, он говорит только сам с собой. M. Хайдеггер вводит понятие “сказ”, что является нашим общим глубинным языком.

Слушая это “глубинное”, мы воспроизводим его в речи. Язык как таковой начинает говорить именно тогда, когда мы не находим подходящего слова для того, чтобы выразить то, чем мы взволнованы до глубины души. И здесь на помощь нам приходит слово поэта. Только поэт, благодаря своему высокому дарованию, способен проникнуть в недра языка и приоткрыть завесу его сущности, заставить сам язык заговорить. Хайдеггер говорит о смешении языка и мышления, из-за которого так трудно отделить их друг от друга; в результате и благодаря их сложному переплетению, мы имеем язык, наделённый мыслью, осмысленное употребление языка. Но для осмысленного употребления языка, предупреждает Хайдеггер, главным является не то, что мыслится при его обычном употреблении, не его обычный смысл, а то, что является неприкосновенным в сокровищнице языка, то, что скрыто в его глубинах. Из этой сокровищницы и черпает поэт. Поэзия и мышление робко “заимствуют” друг у друга. Но определить, в чём же состоит различие между ними, по мнению Хайдеггера, совершенно невозможно, это - тайна слова. Одно он считает установленным: поэтический язык и мышление - это два способа высказывания. Итак, М. Хайдеггер находит свой путь к языку, который проходит вдоль путеводной нити, названной в формуле: дать слово языку как именно языку.

Приведём также мнение русского философа-космиста В. И. Вернадского, утверждавшего в своей концепции чрезвычайную важность языка в создании новой формы биохимической энергии, которую он называл энергией человеческой культуры.

Третий подход к решению проблемы взаимосвязи языка и культуры занимает промежуточное положение между двумя, описанными выше.
Как заметил К. Леви-Строс, язык есть одновременно и продукт культуры, и её важная составная часть, и условие существования культуры. Более того, язык — специфический способ существования культуры, фактор формирования культурных кодов.

Данное направление рассматривает язык как факт культуры, так как он является: 1) составной частью культуры, которую мы наследуем от наших предков; 2) основным инструментом, посредством которого мы усваиваем культуру; 3) фактором формирования культурных кодов.

Итак, язык — составная часть культуры и ее орудие, это действительность нашего духа, лик культуры; он выражает в обнажённом виде специфические черты национальной ментальности.

Иллюстрацию вышеназванных положений начнём с самых общих характеристик трёх языков.

Наш “великий и могучий”, незаурядный и неупорядоченный, чуть безалаберный – все эти эпитеты можно отнести как к самому языку, так и к его носителю. Достойны самых высоких похвал иностранцы, дерзнувшие покорить наши склонения и наклонения, в которых больше исключений, чем правил. Но “нет слова, которое бы так замашисто, бойко вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово” (Н. В. Гоголь).

Возьмём английский, идеально приспособленный для устного общения (вследствие почти полного отсутствия флексий), с орфографией, приводящей в отчаяние английских школьников, равно как и остальное население земного шара, решившее не отставать от моды и овладеть lingua franca. Язык запечатлел как консерватизм британской аристократии, так и предпринимательскую дерзость, практицизм мореплавателей (Наполеон иронически называл англичан “нацией торговцев”).

А как же выражает себя “сумрачный германский гений”? Ниже представлено авторское видение того, как отражаются в немецком языке черты его носителя.

- Стройность, строгая упорядоченность и законченность всех систем на всех уровнях. Рассмотрим самый поверхностный и подвижный, фонетический уровень. В образовательном процессе можно предложить обучающимся сравнить особенности произнесения в русском и немецком языках безударного гласного “о”. Лучше всего провести такое сравнение на основе интернациональных слов: проблема – Problem, контакт - Kontakt, игнорировать – ignorieren, роман – Roman. Вывод: русские не стремятся к корректному произнесению безударного гласного “о”, так как это обстоятельство не является существенным для того, чтобы акт коммуникации состоялся как таковой. Для немцев же то, что зафиксировано в орфографии, является непреложным законом. Ничего несущественного для них просто не существует.

- Явное тяготение в сторону формального, т. е. грамматического, а не лексического. Часто ёмкая немецкая морфология вмещает в себя то, что по-русски мы выражаем описательно, т. е. лексическими средствами. Например, по-немецки путём сопряжения двух грамматических форм можно выразить предшествование в прошлом. В русском же языке такой тонкой дифференциации временных глагольных форм не существует, данное отношение выражается исключительно лексически.

- Противоречивость, которая выражается в наличии, с одной стороны, “железной” рамочной синтаксической конструкции и необычайно выразительной и многовариантной морфологии, с другой стороны. О превратностях немецкого синтаксиса образно сказал Марк Твен: “…если уж он нырнёт во фразу, так вы не увидите его до тех пор, пока он не вынырнет на другой стороне своего Атлантического океана с глаголом во рту” (о немецких писателях). Немецкая морфология даёт практически безграничные возможности для обозначения различных понятий и для придания словам тончайших оттенков. (“… затейливо придумает своё, не всякому доступное, умно-худощавое слово немец…” (Н. В. Гоголь)

Таким образом, язык воплотил все свойства противоречивой немецкой натуры: и педантизм, и философскую глубину мысли, и филистерскую ограниченность.

Напомним, что, согласно концепции В. А. Масловой, языковые знаки обладают способностью выполнять функцию знаков культуры и тем самым служат средством представления основных установок культуры. У каждой культуры — свои ключевые слова. Для того, чтобы признать то или иное слово концептом, ключевым словом культуры, нужно, чтобы оно было общеупотребительным, частотным, было в составе фразеологизмов, пословиц, поговорок и т. д.

Полный список ключевых слов русской культуры еще не установлен, хотя уже хорошо описан целый ряд таких слов — душа, воля, судьба, тоска, интеллигенция и т.д. Примеры из фразеологии: “Своя воля - либо рай, либо ад”, “От судьбы не уйдёшь”, “Чужая душа - потёмки”.

Приведём и другие примеры языковых знаков, которые могут служить концептами русской культуры. В. А. Вялых и Ю. Ш. Стрелец пишут о словах, за которыми “стоят целые пакеты ментальных программ. Таковы наши знаменитые на весь мир “авось” и “ничего!” Первое обросло парусами и доплыло до Америки, второе поразило своей многозначностью самого Бисмарка, неоднократно слышавшего его в разных контекстах от русского ямщика. На первый взгляд, эти слова-восклицания идентичны и выражают что-то вроде “как-нибудь!” Однако, вдумавшись, понимаешь, что они обозначают начало какого-то дела (“авось”) и конец (“ничего”). В “авось” мы слышим не только нахальство неподготовленного действия, но и удаль (у-даль), решимость, способность пережить возможный неуспех и посмеяться над собой без потери достоинства… “Ничего!” – выражение такого достойного отступления при неудачном исходе дела; “будет и на нашей улице праздник!” – слышится в одном этом слове…” (1, 12)

К концептам немецкой культуры можно отнести слова внимание, порядок, точность. Самые яркие примеры из фразеологии: “Ordnung ist das halbe Leben” (“Порядок – основа жизни”); “Heilige Ordnung, segensreiche Himmelstochter” (F. Schiller, “Das Lied von der Glocke”) (“Святой порядок – благословленный сын небес”); “Ordnung, Ordnung, liebe sie, sie erspart dir Zeit und Muh’” (“Люби порядок, он экономит твоё время и силы”).

Итак, с точки зрения сторонников третьего подхода к проблеме взаимоотношения языка и культуры, культура живет и развивается в “языковой оболочке”. Если примитивные культуры были “вещными”, то современные становятся все в большей степени вербальными. Язык не только связан с культурой: он растет из нее и выражает ее. Язык одновременно является и орудием создания, развития, хранения (в виде текстов) культуры, и её частью, потому что с помощью языка создаются реальные, объективно существующие произведения материальной и духовной культуры. Язык является условием, основой и продуктом культуры.


Литература

1. Вялых В. А., Стрелец Ю. Ш. Субстанциальный уровень этнического менталитета и проблемы его исследования. – В книге: Российский менталитет в системе российского образования. Часть I. – Оренбург: Типография Оренбургского института усовершенствования учителей, 1996. – с. 6 – 13.

2. Гумбольдт В. О различии в строении человеческого языка и его влиянии на духовное развитие человеческого рода. - В книге: Гумбольдт В. Избранные труды по языкознанию. – Москва: Прогресс, 1984.

3. Кармин А. С. Культурология. - Санкт-Петербург: Издательство "Лань", 2001.

4. Маслова В. А. Лингвокультурология: Учебное пособие для студ. высш. учеб. заведений. - Москва: Издательский центр "Академия", 2001.

5. Уорф Б. Л. Отношение норм поведения и мышления к языку. В книге: Новое в лингвистике. Выпуск 1. – Москва: Издательство иностранной литературы, 1960. - с. 135-168.

6. Хайдеггер М. Путь к языку. - В книге: Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. - Москва: Республика, 1993. - с. 259-273.


ИПКиППРО ОГПУ

Банк_педагогической_информации