Происхождение Руси и русского народа

Представил: Сорокин О.Н., доцент кафедры гуманитарных дисциплин
Дата: 14.04.03

                              План.
1.  Восточные славяне и норманны: к вопросу о  расселении и взаимовлиянии.
2.   Варяги – Русь: призвание и ассимиляция.
3.   Первые русские князья и их политика по становлению нового государства.

(Николай Алексеевич Полевой «История  русского народа». Собрание сочинений в трех томах, шести книгах. М. Вече 1997.)
В настоящей жизни, в действиях своих
Мы должны быть сынами отечества,
Гражданами России,
Ибо космополит будет в сем отношении
Безумец, самоубийца в гражданском обществе.
В ком русская кровь не кипит сильнее при словах:
Россия, подвиг Минина, гений Петра 1, судьба
Москвы в 1812 году - в добродетели и уме того я-              
сомневаюсь.

Н.Полевой.

Жители Скандинавского полуострова были одного рода с обитателями противолежащих берегов Германии. Вероятно, война и междоусобие загнали толпы их на север, через Ютландский (Датский) полуостров, и заставили отделиться от своих родичей во времена, неведомые истории (с.60).

Под именем скандинавов мы разумеем здесь обитателей скандинавского полуострова, составляющего ныне Швецию и Норвегию. Но и жители Ютландского полуострова, или датчане, соединялись со скандинавами (также как сами скандинавы приставали к германцам и другим народам). Оттого скандинавы не имели одного названия и были означаемы в разных местах разными именами: их называли  норманнами (северными людьми) во Франции, датчанами в Англии, аустменами (восточными людьми) в Ирландии, варягами в славянских землях. Наши предки в Х11 веке называли варяжскими народами всех обитателей Скандинавии, Датского полуострова и Британского острова, различая в них жителей Швеции, Норвегии, Дании и Англии особенными именами (с.64).

На самих берегах Балтийского моря варяги нашли обитателей, издревле там поселившихся. Летописи наши передают нам известия о больших и малых народах, обитавших на пространстве от Балтийского до Черного морей, и от Волги до Карпатских гор, в первой половине 1Х века, когда варяги вступили в эти земли.

На берегах Балтийского моря, от Невы до Немана жили народы, именовавшиеся: чудь, нарова, корсь, летгола и зимгола.  Далее, к югу от чуди, при озере Ильмень жили славяне; на верховьях Волги, Двины и Днепра - кривичи; на реке Полоше, впадающей в Двину –дреговичи; вниз по Днепру от кривичей на левой стороне и по реке Соже,- радимичи, по Десне- северяне; на правой стороне Днепра, южнее их,- поляне; к западу от полян- древляне. Между древлянами, дреговичами, полочанами и жителями берегов  Балтийского моря находились: литва, ятвяги, ливь, голяды; к юго-западу от полян, по реке Буг, жили бужане. Далее, к югу от полян до Днестра, Дуная и Черного моря простирались степи. К востоку от радимичей, на Оке, жили вятичи. С ними граничила обширная земля хазаров, простиравшаяся от Днепра до Волги, и от Оки до Черного моря, заключая в себя и Таврический полуостров, или нынешний Крым. На север от хазар жили опять маленькие народы: мещера, мордва и черемисы по Волге; мурома по Оке и Клязьме;  меря на озерах Клещине и Ростовском; весь на Белоозере. Земли за озерами Белым и Кубенским называли предки наши: Заозерье и Заволочье. Они знали, что там далее к северу и востоку жили народы и сохранили нам имена: заволожской чуди, югры, печоры и перми. Далее сих народов не простирались их сведения (с.69).

«В числе 72 народов, разделившихся при столпотворении Вавилонском, был народ, называемый славяне.» Этот народ расселился по Дунаю; часть его расселилась от Дуная до Днестра под именем улучей и тиверцев, сии два народа назывались у греков Великая Скифия имели города и были многочисленны; были и еще народы славянские: дулебы, жившие по Бугу. Напали на них народы, пришедшие из Хазарии, называемые: булгары, волохи, угры белые и обры, телом великие и умом гордые. Обры начали мучить дулебов, насиловали их жен, впрягали мужей в свои телеги. За гордость истребил Бог обров. Но волохи, угры и булгары стеснили, согнали славянские племена с их жилищ при Дунае, и все славянские народы стали переселяться. Одни основались на реке Морав и назвались моравами; другие поселились в другом месте и назвались чехами; третьи - в третьем месте и назвались белые хорваты, сербы, хорутане; славяне, пришедшие на Вислу, назывались ляхи, разделяясь на разные роды: полян, лутичей, мазовшан, и поморян. Наконец, еще славяне пришли на  Днепр и назвались поляне; другие по лесистой области, древляне; третьи, седшие между Припятью и Двиною, дреговичи; четвертые, по реке Полот, полочане; пятые около озера Ильменя назвались своим именем: славяне; поселившиеся по Десне, Семи и Суле приняли название северян; поселившиеся по Бугу назвались бужане, а впоследствии именовались волыняне. Потом было еще позднейшее переселение от ляхов за Днепр: пришли братья Радим и Вятко и поселились, первый на Соже, второй на Оке; потомки первого назывались радимичи, потомки второго - вятичи.

   Между тем первобытная славянская земля на Дунае занята была Волохами и уграми белыми. У переселившихся с Дуная славян были города, у полян: Киев, построенный князем Кием, у славян ильмерских- Новгород.

   «Вот народы славянского происхождения,- прибавляет летописец:- Поляне, Древляне, Новгородцы, Полочане, Дреговичи, Северяне, Бужаны. Вот другие, не славянские, народы, хотя они так же, как славяне, происходят от Афета: Чудь, Меря, Весь, Мурома, Черемисы, Мордва, Пермь, Печора, Ямь, Литва, Зимгола, Корсь, Нарова, Ливь».  (с.70-71).

    …Двигались народы в Средней Азии, среди жестких и сильных переворотов. Главные  племена их удерживались и доныне сохранились на своих местах, но от столкновений их отражались части народов в север Азии, и сии обломки более всего были от племени саков, или турков, как народов новейших менее оседлых. Так за тунгузскими племенами, далее к северо-востоку, мы встречаем ныне племя саков; другие саки зашли в самый север; третьи устремились в Европу из-за Волги и Урала, и, под именем скифов, расселились по Волге, Дону, Днепру и до самых венедских и готских племен. (с.74)

   …Скифы были покорены, смешаны, истреблены народом, двинувшимся от Урала и известным под несправедливым названием   савроматов или сарматов. Потом готы от берегов Балтийского моря явились на берегах Черного моря, уничтожили сарматов, вступили в Грецию и другие страны Европы, основали царства и преклонились перед ордами гуннов. Отделяясь в Средней Азии от монгольского племени, разбитого китайцами, гунны  явились в Европу и исчезли в ней под мечами германцев, остальных готов и других народов. Тогда явились народы турецкого племени, ушедшие некогда на север Азии: угры и булгары. Часть их  остановилась на Волге; другая  пошла на Дунай и там поселилась. В Средней Азии совершался между тем новый переворот. Племена турок усилились, стеснили соседей, и орды народов, побежденных, изгнанных ими, под именем аваров или обров  устремились в Европу: им покорились дунайские булгары и другие предшествовавшие народы. Но мощь аваров вскоре разрушилась. С востока напали на них хазары, пришедшие с Волги и завоевавшие все земли до Днепра; с другой стороны булгары дунайские, свергнув иго аваров, распространили свои завоевания, и хотя впоследствии уступили хазарам, но задунайское оседлое поселение их укрепилось и сделалось страшно для Греции.(75).

Обратимся  к истории венедских племен: она важна для нас.

Венеды, выйдя из Азии, расселились около берегов Балтийского моря, от Эльбы до Немана. Сии народы отличались от германцев своим патриархальным образом правления и особенно своим религиозным образованием и теократической конституцией. Издревле видим у них следы индийского  таинственного богослужения, святые места и острова. Они никогда не были народом воинственным, завоевателями других народов. Их увлекало только стремление соседей. Принужденные сопутствовать другим, венеды сражались в рядах своих повелителей, иногда сражались, отделяясь от них, но всегда старались удаляться от места битв и кровопролитий. Их покоряли и водили с собою готы, гунны, авары, греки. Издревле находим разделение венедских племен на венедов собственно, антов и славян (с.77).

Обращаясь снова к Балтийскому морю…   Здесь следы первобытного переселения венедов. Обратим внимание на название Белой Руссии, в противоположность которому, юные племена, позднейшее переселение венедов, уже под именем славян, называлось Червонною, Красною Руссией, отличаясь изменением религии, составлявшей теократизм белой страны их соплеменников. Этимологический разбор именований заставляет нас причислить к древним венедским переселенцам радимичей и вятичей, отделившихся не от славян собственно, о чем говорят и летописцы.

   Но к северу, при озере Ильмень, жили переселенцы позднейшие , собственно славяне, сим именем называвшиеся среди  чуждых им древних родичей, венедов, и, вероятно, прошедшие к северу от своих собратий, которые под именами северян, полян, древлян, бужан или волынян остались на берегах Десны, Днепра, Семи, Сулы.(с.80).

О прибытии варягов на юго-восточные берега Балтийского моря.

" В год 6360 (852), индикта 15, когда начал царствовать Михаил, стала прозываться Русская земля. Узнали мы об этом потому, что при этом царе приходила Русь на Царьград, как пишется об этом в летописании греческом.» (Повесть временных лет. В кн. Памятники литературы Древней Руси Х1-нач.Х11 века. М.1978). с.35.

« В год 6367 (859). Варяги из заморья взимали дань с чуди, и со славян, и с мери, и со всех кривичей. А хазары брали с полян, и с северян, и с вятичей по серебреной монете и по белке с дыма.

В год 6370 (862). Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди правды, и встал род на род, и была у них усобица и стали воевать друг с другом. И сказали себе: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву».  И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готландцы,- вот так и эти прозывались. Сказали руси чудь, славяне, кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, - на Белоозере, а третий, Трувор, -в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы же - те люди от варяжского рода, а прежде были славяне. Через 2 года умерли Синеус и брат его Трувор. И овладел всего властью один Рюрик… (Повесть временных лет. В кн. Памятники литературы Древней Руси. Х1-нач.Х11 века. М. 1978.( С. 37).

Именно трактовка этого абзаца летописи вызвала к жизни пресловутую «норманнскую теорию», которая своими осколками до сих пор жива в сознании части населения нашей страны.  Это оказалось возможным,  либо в силу информационного невежества у исторически безграмотного населения, либо в силу неискоренимого раболепия  российской интеллигенции перед другими странами, либо благодаря искусственному поддержанию того и другого русоненавистническими кругами в науке.  

Не отвергаем существование Рюрика и двух его братьев, хотя оно весьма подозрительно; верим, что эти братья могли быть призваны, что они были князья варяжские и предводили новыми толпами варягов, не теми, которые за два года были изгнаны. Места, где начали княжить эти предводители варягов, были именно такие, которые могли быть местами отправления в дальние походы: Изборск, куда Трувора привело водяное сообщение по Нарове и Чудскому озеру: чудь сделалась ему подвластной; Ладога, где сообщение по Волхову, Ильменю и Ловати делало Рюрика повелителем ильмерян и кривичей; Белоозеро, где Синеус, по Свири, Онежскому озеру, Шексне и Волге, был обладателем веси, мери, муромы и других народов до самых хазар. (83-84)

    Большая ошибка будет, если мы вообразим себе начало этого нового государства началом гражданского порядка, стройного гражданского общества; если мы по нынешним понятиям нашим составим  себе понятие о бытие предков наших за девять столетий. Обозревая  Историю русского народа, мы увидим, каким путем вело провидение к величию и славе этот народ, избранный для великих дел и событий; но не будем дорожить тем, что ложно в основании. Дерево, возросшее веками и осенившее столь великую часть мира, будет ли уничтожено, если ничтожный плод, сгнивший в земле за 1000лет, был началом его тенистых ветвей и зеленеющих листьев.

    До Рюрика не было одного имени, которым бы собирательно означаемы были народы, заселявшие полосу земель от Балтийского до Черного моря. Каждый народ, как мы видели, именовался отдельно, и славянские племена не имели общего им имени славян. Народ, от коего пришли Рюрик и его братья, были скандинавы; летописи придают им имя варягов , имя собирательное, каким означают они, как мы уже заметили, всех обитателей Скандинавии, отличая в числе других варяжских народов отдельный народ русь.(с.85)  

    …Не сомневаясь о скандинавском происхождении пришельцев по Балтийскому морю, мы затрудняемся странным недоумением: ни имени варягов, ни имени руси не находилось в Скандинавии. Мы не знаем во всей Скандинавии  страны, где была бы область варяжская или Русская.

    … Многие народы принимали те имена, которые даны им были другими , прежде их оседлыми или более просвещенными, и иногда собственное имя народа уступало этому, данному другими. Так, скандинавы назывались во Франции норманнами, именем, которым называли их туземцы. Что еще весьма часто производило имена, которыми называли себя дикие толпы народов? Какое-либо отличие, упражнение, занятие. Так начинались имена  германцев, франков, бургундцев, саксонов (с.85).

   Спрашиваем, имя варягов было ли отличительным именем дружин Рюрика и его преемников? Нимало: так называли у нас вообще скандинавов. Летописи наши в половине Х11 века употребляли это имя, когда слово Русь было уже для них самобытным. Обращаемся к источнику наших летописей, Греции, и находим, что варягами называли в Греции всех скандинавов. Там началось имя варягов, которое никогда не принимали на себя наши предки, переняв его от греков только для обозначения северных скандинавских народов.

   Каким же именем могли называть себя толпы скандинавских завоевателей, или, говоря точнее, морских разбойников, выступивших на финские берега? Никаким из имен земель или областей, на которые тогда делилась Скандинавия, ибо все эти толпы были смесью народа из разных областей. Они называли себя Русь, именем не означавшим ни страны, ни народа. 

    При каждом сборе на войну в Скандинавии, когда  набеги скандинавов были уже правильной системой тамошних князей и вождей, на живущих внутри земли налагалась обязанность поставлять  пеших воинов, а на живущих по берегам моря гребцов и воинов в лодках: последние именовались руси и роси. Оттого весь Упландский берег, где было одно из главных морских становищ, получил название Рослагена (место сбора руссов). Везде, куда приходили и где селились скандинавы, доныне сохранились имена россов и руссов, т.е. места, где существовали древние притоны морских морских ополчений скандинавов. Финны, на которых скандинавские руссы делали набеги, доныне называют шведов россами. Именем россов и руссов называли их и славянские поколения, как таким именем, которым сами себя называли пришельцы, которое ставили они себе за честь, как имя означавшее их звание: морские воины (с.86).

    Причиной  всех других этимологических и часто затейливых догадок бывали ложные понятия о начале государств и народов. Прежде историки непременно хотели отыскать имя собственное, олицетворить его и от него выводить народ. Прежде думали, что греки должны были иметь прародителя Грека, славяне Словена, тевтоны Тевта, поляки Ляха и датчане Дана; что поколение такого первобытного человека должно было разрождаться, расселяться, строить города, основывать государства и сохранять в имени народном имя своего прародителя. Ныне мы знаем, что имена  народов бывали всегда случайные, что маленькие племена разнородных людей, западавших при какой-нибудь речке, составляли первое зерно каждого народа и теряли потом память о своем происхождении. Движение других народов и первобытная каждого из них кочевая  жизнь часто сбивали поколения с места, забрасывали их в стороны, заставляли соединяться с другими. Сильнейший организм одного народа поглощал вокруг себя других, как организм человека поглощает пищу, и что таким образом превосходящая сила одного племени сливала все окружавшее его в одно тело, раздвигавшее члены свои веками, и постепенно (с.87).

    В 6 веке западные писатели описывали славян народом уже имевшим постоянные жилища, но живущим грубо, неопрятно, любящим личную независимость, словом, все еще, как народ дикий, варварский, имеющий мало нужд и немного потребностей, даже в общественном устройстве и религии. Они поклонялись единому Богу, творцу мира и обладателю молнии, но не знали будущей жизни; молились и творили обеты в часы опасности; тогда приносили и жертвы, забывая о Боге своем, когда ничто не угрожало им опасностью.

    Славяне, как говорят те же писатели, великорослы, сильны, загорелы от солнца, все русые и даже рыжие. Они добродушны и не хитры; гостеприимство почитают священной обязанностью, и сосед обязан мстить за оскорбление, причиненное соседями его пришельцу, просившему гостеприимства.

 Скотоводство и земледелие были уже тогда упражнением славян; снятый, обмолоченный хлеб прятали они в ямы. Кончив труд свой, славянин праздно пролеживал остальное время или обделывал свои земледельческие и рыболовные снаряды, также свое оружие: меч, щит.    

 Тацит описывал венедов, как жителей Германии, на­родом кочующим, грабящим соседей, грубым, но не столь уже диким описывали славян народом уже имевшим постоянные жилища, но живущим грубо, неопрятно, любящим личную независимость, и невежественным, как финны, их восточные соседи, вытесненные из прежних жилищ своих венеда­ми.  В VI веке западные писатели сло­вом, все еще, как народ дикий, варварский, имеющий мало нужд и немного потребностей, даже в общественном устройстве и религии. Они поклонялись единому Богу, творцу мира и обладателю молнии, но не знали будущей жизни; молились и творили обеты в часы опасности; тогда приносили и жертвы, забывая о Боге своем, когда ничто не угрожало им опасностью.

Славяне, говорят те же писатели, великорослы, силь­ны, загорелы от солнца, все русые и даже рыжие. Они добродушны и не хитры; гостеприимство почитают свя­щенною обязанностью, и сосед обязан мстить за оскорбле­ние, причиненное соседями его пришельцу, просившему гостеприимства.

Скотоводство и земледелие были уже тогда упражне­нием славян; снятый, обмолоченный хлеб прятали они в ямы. Кончив труд свой, славянин праздно пролеживал ос­тальное время или обделывал свои земледельческие и ры­боловные снаряды, также свое оружие: меч, щит. Славя­не сражались всегда пешие, худо защищались на откры­том поле, выскакивали толпами из засад и всего лучше умели побеждать хитростью. Греки боялись их скрытных нападений, ибо славяне знали средства таиться даже в реках, дыша через длинные трубки и выжидая неприяте­ля. К числу их оружия принадлежал лук; стрелы намазы­вали они смертельным ядом. Славянки делили труды, занятия и сами походы со своими мужьями. Греки часто находили на поле битв славянок, убитых подле мужей, которых не хотели они переживать, ибо вдовство счита­лось у них бесчестием, и потому славянки сжигались на кострах со своими умершими мужьями.

Все сказанное здесь можем почитать сохранявшимся и между переселившимися на Ильмень и Днепр славянами. Арабы, знавшие славян уже под именем руссов в начале XI века, прибавляют нам немногое к этим сведениям. Они говорят о дикости руссов, их поклонении идолам, не­опрятности, которая ужасала опрятных мусульман, и с удивлением описывают, каким образом сжигались жены руссов со своими умершими мужьями.

Несмотря на отдаленность того времени, когда племена венедов могли прийти в Европу, во всем этом мы видим следы азиатского, и именно — индийского происхождения славян: обычаи и религия указывают нам на эти следы.  С тем вместе и образ правления патриархаль­ный, ведущий к единодержавию, должен был существовать у славян. По всем известиям такое правление точно у сла­вян существовало. Переселенные в нынешнюю Россию, разделенные на несколько маленьких народов, славяне по­виновались своим владетелям и не знали феодальной сис­темы германцев и скандинавов. Летописи сохранили даже имена некоторых князей славянских, хотя мы и не можем почитать такие известия достоверными.  В затрудни­тельных случаях властитель собирал вече или совет стар­цев и избранных мужей, которые решали дело.

Не зная подробно первобытных гражданских установ­лений и законов славянских, мы также не имеем никаких памятников их увеселений, забав, песен, которыми, как говорят нам греки, славяне любили увеселять себя, играя на струнных инструментах. Некоторые из наших народ­ных песен показывают следы древности: в них упомина­ется о Дунае, изображаются увеселения, игры, обычаи явно древние. Есть следы и религиозных гимнов сла­вянских, песен заклинательных, сохранившихся более у древних славянских переселенцев, латышских племен.

Все заставляет нас думать, что славяне были по степе­ни образования нисколько не выше скандинавских при­шельцев-победителей. В противоположность скандинавам, храбрым, жадным к богатствам и добыче, жившим вой­ною и набегами, славяне представляли нечто спокойное, кроткое и мирное. Заметим и противоположность граж­данскую: славяне и скандинавы равно дорожили необу­зданной свободой; но первые страшились только чужого ига и повиновались своим князьям; другие не знали ника­кой власти над собой. Первые не дорожили постоянным местопребыванием и расселялись повсюду; вторые всегда собирались в одно место, любили оседлую жизнь, знали земледелие, привязывающее человека к земле, им обраба­тываемой, и скотоводство, заставляющее всего более це­нить мирное спокойствие. Две стихии столь разнородные слились в единое гражданское общество: одна, как дея­тельное начало духа; другая, как тяжелая веществен­ность. Что из этого произошло?

Скандинавия никогда не была рассадником многочис­ленных народов, и варяги никогда и нигде не являлись толпами многочисленными. Бесстрашные, готовые на битву и смерть, готовые и к побегу, они приезжали иног­да десятками и основывали государства. Сорок человек положили начало Неаполитанским завоеваниям норман­нов. Вероятно, что дружина Рюрика и его братьев состо­яла из немногих; но эти немногие, закаленные в бурях и битвах, были ужасны. Таким образом объясняет­ся образ владычества варягов повсюду.

Являясь и основываясь в небольшом числе, варяги должны были налагать иго тяжкого военного деспотизма на покорявшиеся их власти народы. Каждый варяг дол­женствовал быть полновластным повелителем туземца и видеть в нем безоружного раба. Но, беспрерывно стре­мясь к набегам, варяги должны были составлять себе войско из туземцев, и их руки обращать на завоевания. Оттого избранная дружина повелителей должна была по­степенно возвышать рабов своих, жаловать их отличием, и только не передавала им своего владычества, исключи­тельно принадлежавшего варягам, которые признавали власть варяга, делавшегося властителем страны, но не по­лучавшего над товарищами безусловного начальства и со­хранявшего только прежнее значение повелителя в дейст­вии. Здесь видно существенное различие прав варяга и славянина, ему покорного.

Тогда не было ни постоянного сообщения между места­ми завоеваний, ни населенных стран от одного места до другого: пустыни и леса разделяли селения, заброшенные в дичи лесов, где при реках были расчищены места для кучи бедных хижин, обитаемых туземцами . Варяги стро­или близ таких селений свои крепости, или городки, где хранили собираемые богатства и могли защищаться от на­падений, новых пришельцев, или и самих покоренных ими народов, иногда восставших на своих повелителей, кото­рые из городов разъезжали по окрестностям, пускались вдаль и обременяли владычеством покоренную страну.

Признавая власть главного конунга (имя, переменен­ное в славянских землях на имя князя, встречаемое с ' древнейших времен у славян), владетели каждого из городков, рассеянных на великом пространстве, принима­ли также именования князей. Главный князь должен был требовать их совета при сборе на войну и давать им часть приобретенной добычи; договоры заключались от имени великого князя и удельных князей. Вновь приходившие дружины варягов должны были покоряться этим установ­лениям, и каждое новое завоевание входило, таким обра­зом, в состав этой удельной системы. Сыновья князей де­лили участки отцов своих, а новые варяги, не участвовали уже в дележе земель, составляли собою род беспоместного дворянства, предводительствовавшего, повелевавшего ту­земцами, составлявшего вместе с тем избранную дружину каждого князя и опору власти его.

Туземцы, покорные варягам, были рабы. Право жизни и смерти принадлежало князьям, равно как имение ту­земца, сам он, и семейство его. По приказу князя тузем­цы принимались за оружие и шли в поход, предводимые варягами, но по окончании похода оружие у них отбира­лось и хранилось в кладовых князя.

Туземцы платили подать ежегодно, с дома или с семьи. Подать эта состояла в мехах, составлявших богат­ство жителей; если где находилось золото, оно принима­лось в подать.

Следствием такого порядка долженствовали быть тор­говля и появление среднего состояния из туземцев. Меха, собираемые в подать, покупаемы были славянами у варя­гов или от их имени возимы в пограничные места и к чужеземцам и промениваемы на другие товары, золото и серебро. Так с древних времен началась торговля в Ладо­ге, на озере Нево, получившем имя Ладожского от этого города, вскоре сделавшегося известным у скандинавов и германцев под именем Альдеигабурга. Хазары и булгары волжские доставляли средства сбывать меха и европей­ские товары на Восток и обратно получать восточные то­вары в Северную Европу. Торговая предприимчивость от­крыла пути в дикую Биармию; вскоре руссы узнали путь и в сам Царьград. Богатство торгующих рабов приоб­ретало им уважение от варягов, презиравших мирные за­нятия и все добывавших мечом. Купечествующий славя­нин, приезжая с товаром в чужую землю, пользовался именем и неприкосновенностью гостя и чрез то приобре­тал уважение и у себя дома. Гражданские должности на­чали отдаваться славянам, и людины (Liude, Leute) стали отделяться от рабов.

Имя гостя и купца сделалось, таким образом, почет­ным, а право купить себе невольника вскоре отделило по­нятие о рабе (холоп) от понятия о свободном человеке (людине). Варяг был воин князя, и продавал ему свою услугу за деньги или уступку власти, мог носить меч, жить где хотел и делать, что ему угодно; но славянин, латыш и финн были собственно рабами, ибо не участво­вали в княжеской власти. Заплатив, однако, определен­ную подать, они владели условно своим имуществом и бо­гатством и, откупаясь от притеснения повелителей, поль­зовались собственно такою же свободой, как и варяги, властвуя над своими рабами, приобретенными за деньги.

Малочисленность варягов, неравенство прав между первыми варяжскими пришельцами и новыми выходцами из Скандинавии (ибо первые были оседлыми властителя­ми, другие беспоместными воинами) и распространение гражданских прав между славянами сливали, таким обра­зом, мало-помалу оба народа в одно политическое тело. Но эти успехи общества были медленны, и через 200 лет после Рюрика существовало еще различие даже славян­ских поколений между собой, не только славян и варягов.

Будучи рассеяны в малом числе, принуждены обра­щаться и жить со славянами, имея грубые и нетвердые понятия обо всем, кроме понятия о свободе и корысти, варяги скорее всего утратили свои народные отличитель­ные черты: религию, язык и обычаи. Мы почти не видим следов скандинавской религии в немногих преданиях о мифологии первобытных руссов и думаем, что варяги приняли религию покоренных ими славян, не находя в ней большого различия: Перун заменил им Одина, и власть Волоса, бога скотов и пажитей, легко могла быть понята варягами среди славянских народов, знавших зем­леделие и скотоводство. Понятия о духах, живущих в глуши лесов, и духах, блюстителях жилищ, были свойст­венны скандинавам  наравне со славянами. Разность скандинавского языка могла также исчезнуть среди сла­вян, как и религиозные идеи скандинавов, или, лучше сказать, язык победителей должен быть слиться с языком покоренных славян. Но следы разности оставались долго и дошли до нас в названиях урочищ и городов, из кото­рых многие носили вместе славянское и варяжское имя. Язык славян, от коего видим ныне столь много отраслей, вероятно, был сохранен славянскими племена­ми, удалившимися в нынешнюю Россию, не в первобыт­ной полноте его, какую находим, соотнося памятники и следы первобытности его в разных отраслях. Веро­ятно также, что язык славянских поколений, завоеванных руссами, уже разнился с языками их германских собра­тий. Полагаем, что множество двойных слов в русском языке, особенно на выражение одного предмета, введено было варягами, в то время принимавшими формы языка славянского.

При дикости и грубости нравов народа покоренного и при безграничной власти покорившего, законы, будучи неписаными законами, но обычаями, долженствовали быть просты, малосложны и грубы. Кровь за кровь, вира князю за всякое преступление, окуп, или выдача головой, составляли все уголовные законы, и все они удивитель­ным образом служили к уравнению прав между варягами и славянами: мечу варяга славянин противопоставлял зо­лото, и наказывая смертью дерзость варяга, откупался вирою князю, усиливая через то власть его и возвышая себя. Всего более давала средства защиты покоренным народам вира, платимая от целых вервей, или селений, и особенно дикая, или платимая в сроки. Здесь ясно стрем­ление варяжских князей ограничить силу своих спутников. Гражданские законы были также немногочисленны. Возвращение похищенного и вира князю; дележ наследст­ва по равной части, взятие на князя, при известных усло­виях: вот почти все, чем ограничивались гражданские за­коны народа, которому обычаи были законом. Не зная письмен, славяне сохраняли договоры между собой и па­мять событий мешками и знаками.

Таково было первоначальное образование государств варяжеских между славянскими народами. После гром­ких, великолепных и подробных описаний, какие доныне предаваемы были нам, под именем исторических сведений о начале Русского государства, картина, здесь начертан­ная, может показаться бледной и недостаточной, но она верна и справедлива. Чувство любви к отечеству, уваже­ние к славе предков, ложно смешиваемое с желанием славы и счастья отечеству в настоящее время, не должны вводить в заблуждение историка. Векам прошедшим предоставим странное честолюбие видеть граждан в вар­варах славянского поколения и героев в хищниках ва­ряжских, но мы, гордясь славой настоящего, будем спра­ведливы и уверимся, что только представляя себе события в настоящем их виде, можем видеть верный ход их, от­крывать причины и понимать следствия.

Мы видели Рюрика обладателем нескольких городов русских, рассеянных по жилищам славянских и финских поколений, в коих жили наместники его, — следственно, повелителем туземных народов, сделавшихся данниками и рабами варягов. Летописи передают нам известие, что Рюрик властвовал таким образом 15 лет в Новгороде и скончался не ранее  879 года. До нас не дошло никаких известий о делах его, и тем достовернее кажутся известия летописцев наших, ибо, не зная событий, они не хотели выдумывать их и рассказывать сказки о делах небывалых. Впрочем, молчание летописей объясняется образом правления, который принужден был ввести Рюрик, правления, основанного на скандинавских понятиях о слабой власти великого или главного князя над другими князьями, еще более крепкими в уделах своих отдаленностью городов, в которых они княжили. Можем полагать, что между варягами были междоусобия; что рабы их восста­вали на своих повелителей, и что власть варягов вскоре ослабела в диких, пустынных областях Белоозера, ибо внимание варягов соединилось в главном месте обладания их: Новгороде. В то же время южные привольные страны манили к себе жадность завоевателей. Узнав лучше поло­жение земель, где сделались они оседлыми жителями, ва­ряги вскоре могли узнать, что водяное сообщение может привести их на юг к любимому поприщу их действий — морю, новому и неизвестному, за которым найдут они землю богатую, обильную всеми благами. Варяги могли слышать о Греции и прежде, в Галлии и Германии, могли слышать и от бывавших в ней соотечественников своих; но в землях Новгородских и Полоцких, вероятно, услы­шали они подробнее и о золотых стенах обширного Царь-града, и о слабости его обитателей. Впрочем, варягам ли было разбирать слабость или силу врага? Немедленно по основании Рюрика в Новгороде летописи повествуют о походе варягов на юг. Но эти варяги были не Рюриковой дружины; два новых варяга делаются нам известными: Аскольд и Дир.

Рюрик мог видеть в удалении этих двух знаменитых варягов, с дружиной их, удаление двух опасных врагов. Можем полагать, что Аскольд и Дир, два вождя, пустив­шиеся на юг, возбуждали ненависть дружин, преданных Рюрику. Через 200 лет лишь предание говорило, что они не были ни князья, ни рода княжеского, ни даже бояре, а только соплеменники Рюрика. Греция была пред­метом похода Аскольда и Дира: они не покоряли себе на­родов на пути, и только когда ладьи их, перетащенные по сухому пути в Днепр, плыли по сей обширной реке, Ас­кольд и Дир, может быть, собрав более местных сведе­ний, решили остановиться и основать поселение, в кото­ром можно бы было им собрать силы и приготовиться к дальнейшему походу. Три года, по крайней мере, остава­лись они в избранном ими месте, на Днепре, пока реши­лись идти далее.

Местом, избранным Аскольдом и Диром, был Киев. Здесь, по преданиям полян, обитателей окрестных земель, княжили некогда знаменитые славянские князья, ходив­шие в Царьград, коих имена сохранялись еще в наимено­ваниях урочищ. Тогда варяги узнали новый народ, грозный уже не только именем и древней свирепостью и силой. Киевские поляне платили дань хазарам. Было по­верье у полян, что власть хазар должна вскоре разру­шиться. Варяги обратили дань себе, и, кажется, не встре­тили сопротивления со стороны хазар. Уже со всех сто­рон, как мы заметили выше, напирали тогда на хазар новые, дикие племена. Хакан Хазарский трепетал в волжской столице своей и сам отмежевал границу  Доном, где зодчие, призванные им из Греции, построили город Саркел, или Белую Вежу, для защиты от сильных соседей.

Наконец, первоначальное, смелое предположение ва­рягов, обосновавшихся в Киеве, приведено было в испол­нение. Двести челноков, собранных Аскольдом и Диром, были готовы и поплыли по Днепру. Здесь преодолели они затруднения, представляемые Днепровскими порогами. Днепровский лиман вывел их на обширное, новое море. Они обращались к западу, плыли мимо булгарских облас­тей, и вскоре увидели перед собой греческие земли.

Греция представляла в эту эпоху замечательное явле­ние. Уже давно была забыта греками слава римлян. Рим и язык римский были чужды грекам, хотя императоры Царьграда все еще гордились происхождением от Августа Цезаря и именовались римлянами. Дикие племена варва­ров расторгли уже древнюю империю римлян, и тщетно меч Велизария распространил на малое время владычест­во Юстиниана в Италии и Африке. Уже в Италии было новое, сильное царство, новая Церковь, новый первосвя­щенник христианства; Азия, Африка отторгнуты был мечом последователей Корана, два раза приходивших по, самые стены Царьграда, за толщею которых едва удержа­лись робкие повелители Греции. Варвары, с которыми тщетно восемь веков боролись римляне и греки, уже обо­сновались тогда повсюду в Европе; священные границы римских областей давно исчезли, и земли Греции до само­го Царьграда были увлажнены кровью варваров и греков. Настало время событий дотоле небывалых, время полити­ки особенной. Римляне обводили свою империю непри­ступной границей; напротив, византийцы отдали свои об­ширные области варварам, чтобы укрепиться в осталь­ных, куда переселяли они также множество варваров, приучая их к выгодам гражданской жизни и на них осно­вывая средства защиты. Греческое войско составлено было из союзных наемников: готов, славян, франков, сражавшихся наряду с греческими воинами. Просвещение и образованность греков были в совершенном упадке: поэ­зия, красноречие, философия заменены были тяжелой схоластикой и теологическими спорами. Но ум и полити­ка греков все еще далеко превосходили простодушную свирепость и дикую силу варваров. Греки имели явное преимущество над всеми варварами. Они истощали все усилия, коими хитрый ум слабого европейца торжествует над грубой, тяжелой силой дикаря. Вооружая варваров на варваров, ссоря их, посевая между ними междоусобия, употребляя их самих на защиту, уступая в необходимос­ти, губя в торжестве, преимуществуя в военном устройст­ве и обладая тайной греческого огня, ужасавшего варва­ров, казавшегося им небесными молниями, употребляя самое влияние христианской религии в свою пользу, Гре­ция, при всем унижении своем, в IX веке была еще госу­дарством сильным в глазах соседей, превосходивших их в просвещении и богатым, ибо торговля и промышленность были в руках греков. Золото лилось в казнохранилища Греческого императора; блеск и пышность окружали его, великолепный, обширный Царьград с его мраморными Зданиями, золотыми, муссийными стенами, многолюдст-вом и обширностью, казался городом первым во вселен­ной, славился за чудо во всех землях. Посланники ко двору Царьградскому, в виду коих император был подни­маем к самому потолку здания на хитроустроенном золо­том троне своем, при раболепии царедворцев, при рыка­нии золотых львов, видели в нем нечто великое, могуще­ственное.

Но этот великолепный повелитель двадцати девяти Фим или областей, действительных и мнимых (ибо гре­ческая гордость удерживала в императорском титуле об­ласти давно потерянные), был раб низких страстей, гу­бивших остатки римского величия, страшился первого маяка, возвещавшего ему движение варварского племени, и, при всех хитростях, трепетал блеска мечей собственных подданных, не только чужеземцев. Уже более 20 лет ни один добродетельный, великий государь не входил на престол Царьградский. Девятнадцать царствований, начиная от кончины Ираклия, представляют или ничтож­ных владык, или суеверов, занятых ересями церковными, или — чудовищ, приводящих в омерзение свою память. Царствование императора Михаила (с 842 года) напо­мнило грекам неистовства Юстинианов, Гелиогабалов и Неронов. Предаваясь распутству, бегая по городу с шута­ми, одетыми в священнические ризы; приказав даже сло­мать вестовые башни, уведомлявшие о движениях варва­ров, Михаил с ужасом услышал о появлении врага, до того времени неслыханного.

Греки знали булгар, аваров, дунайских славян, арави­тян; но имя руссов в первый раз поразило их слух. С ужасом услышали они, что руссы приплыли с севера, в челноках, по морю: явление новое и неслыханное, ибо греки ожидали врагов или сухим путем от Дуная или из Азии. В Царьграде говорили, что руссы суть скифы, жи­тели горы Тавра, и ужасались, слыша, что они опус­тошили уже острова Мраморного моря: Плаший, Ятр, Теревинф, откуда бывший там в ссылке патриарх Игнатий едва успел спастись бегством. Бесчеловечная жестокость руссов и жадность к грабежу показывают нам и цель и образ похода их. Михаила не было в то время в Царьгра­де: ему вздумалось воевать в Азии. Эпарх Царьградский поспешно отправил к нему весть, и державный воитель, прискакав к Царьградскому проливу, увидел зарева в ок­рестностях столицы. Русские лодки покрывали пролив, и Михаил едва мог пробраться в Царьград. Судя по преж­ним опытам, греки могли предполагать, что видимые им варвары суть только предшественники врагов многочис­ленных; думали, что так же, как за первыми отрядами готов, аваров, аравитян, за руссами идут тысячи судов; думали, что Царьград будет осажден, и—народ, унылый, трепещущий за свою участь, ужаснул Михаила: тиран всегда бывает малодушен и бессердечен! Забыв свое ко­щунство над религией, он шёл в торжественном ходе, какой решился сделать патриарх Фотий в церковь Влахернской Богоматери. Там целую ночь со слезами моли­лись император, патриарх и народ, ожидая чуда к спасе­нию. Между тем совершенная тишина предвещала бурю, и ужасная буря восстала; легкие ладьи руссов были раз­биты, потоплены; все гибло. Аскольд и Дир спаслись, но, вероятно, остатки их спутников были столь малочислен­ны, что они помышляли только о возвращении в Киев, а не о продолжении грабежей. Греки думали видеть чудо в крушении русских лодок, и летописцы греческие припи­сывали сие чудо ризе Богоматери, хранившейся во Влахернской церкви. Патриарх Фотий торжественно вынес святую ризу, говорят они, погрузил в море, буря зашуме­ла по волнам и погубила ладьи безбожных руссов .

Следствия этого похода были важны. Аскольд и Дир возвратились в Киев и не предпринимали более походов в Грецию: это кажется несогласно с характером варягов, но рассматривая события, мы находим причины. Вероятно, Дружины Аскольда и Дира были весьма невелики, и те погибли под Царьградом; новые дружины скандинавских выходцев должны были идти через владения северных руссов, где неприязнь и умысел на гибель южного русско­го владения уже таились, и месть явная была удерживае­ма, может быть, только старостью Рюрика. Слабость сил Аскольда и Дира открываем в том, что летописи не гово­рят нам ни о каких новых предприятиях этих двух от­важных варягов: окрестные, ближайшие к Киеву народы оставались независимыми до самой смерти Аскольда и Дира (в 882 году). Между тем, в Греции дела приняли совсем новый оборот. Безумный, развратный Михаил был зарезан одним из вельмож своих и любимцев, Василием Македоняниным, в 867 году. Василий вступил на престол и благоразумно, деятельно царствовал девятнадцать лет. Не будучи государем воинственным, он умел держать в страхе варваров, ладить с ними и ссорить их. Руссы при­ходили к Царьграду не для побед, не думали завоевывать Греции: они хотели добыч и золота. Василий предложил им то и другое; завел с Киевом сношения дружеские; умел возвысить в глазах их свои союзные дружины варя­гов; хорошо узнал новых врагов Греции, и вскоре нахо­дим киевских руссов на службе у греческих императоров, осыпавших пришельцев из Киева почестями и золотом. Множество воинов из Руси устремилось служить в Гре­ции, где, стоя с секирами окрест императорского престо­ла, они гордились своим званием, ходили в торжественных поездах перед императором и пели похвалы ему на скандинавском языке. Славяне, рабы варягов, могли дорожить тем более щедростью Василия, что его самого почитали славянином. Можем полагать, что варягов на­граждали даже почетными знаками, цепями, медалями, на которых были славянские надписи: находка одной из таких медалей в наше время, в Чернигове, украшенной славянской надписью и, вероятно, занесенной на Русь ва­рягом, выходцем из Греции, оправдывает это предполо­жение.

       Служение варягов в Греции вело к торговле. Меха, не­вольники, медь и воск были товарами, которые стали во­зить в Грецию гости русские, вывозя оттуда золотые и шелковые ткани, золото и серебро. Вероятно, греческая торговля была монополией варяжских князей и дружин, ибо гости, отправлявшиеся в Грецию, должны были иметь особенные серебряные печати (знаки). Она была при­быльна руссам. Собирая от диких славян дань и получая драгоценные меха и невольников за дешевую цену, руссы меняли их в Царьграде, преодолевая затруднения далеко­го пути, днепровские пороги и опасное плавание около берегов Черного моря. Более знакомясь с Грецией, руссы видели опасность нападения на Царьград, при малочис­ленности сил своих, видели, что сами греки не думают нападать на них, и хотя знали хитрость, обманчивость греков и даже ввели в пословицу греческую лесть, царьградское золото ручалось им, что и с хитрым греком можно ужиться дружески.

Новое, важное событие служило к сближению греков и руссов. Еще при Михаиле (вероятно, в последнее время его царствования) явилось в Царьграде посольство от одного из западных славянских государей, Моравского князя; он просил проповедника христианской веры, и греки стремились исполнить прошение моравов. Патриарх Царьградский радовался умножению своей паствы и тому, что нечаянный случай дает ему торжество над ненавист­ным соперником, патриархом или Папою Римским, ибо тогда уже более 50 лет прошло, как Латинская Церковь отделилась от Греческой. В распоряжениях Царьградского Двора и патриарха, по случаю посольства моравского князя, видим политику мудрую, и по действиям узнаем умного, ученого Фотия и благоразумного Василия, быв­шего любимцем и соправителем Михаила. Они решились избрать проповедника, знающего славянский язык, и ко­торый мог бы изъяснять славянам Священное Писание на их природном языке, переводя оное с греческого. Таким образом святое учение могло скорее проникнуть в умы и| сердца, нежели проповедь римских миссионеров, являвшихся с непонятным для славян латинским языком. Окрест Селуня, родины Василия, жило множество славян сербского поколения, и жители Селуня хорошо знали язык сих поселенцев. Монахи Кирилл и брат его Мефодий, уроженцы Селуня, мужи ученые и мудрые, отправ­лены были в Моравию. Еще в Царьграде начали они перевод Евангелия и увидели необходимость, для выраже­ния звуков славянского языка, прибавить к греческой аз­буке несколько букв, упростив начертания других. Собы­тие важное, ибо здесь начало славянской азбуки и цер­ковнославянского языка, который, будучи в основании древним сербским, для выражения великих таинств и велелепия библейского языка преображен был по греческим формам. Разумеется, что такой язык не мог быть совершенно понятен всем славянам, говорившим уже отдельными наречиями, но он был для них вразумителен, и книги  Св. Писания приводили в восторг славян, были приняты и в Булгарии, где жители, потеряв уже свой первобытный язык, говорили испорченным славянским наречием. Там, с 867 года, решительно была введена христианская вера; царь булгарский, вельможи и народ приняли св. крещение и отличались благочестием, усердием и старанием просветиться знаниями греков.

Такие счастливые успехи внушили грекам мысль уко­ротить и необузданную свирепость руссов христианской верой. Может быть, спутники Аскольда и Дира первыми наставлены были в истинах христианской веры, которые могли быть им переданы на церковнославянском языке, изобретенном Кириллом и Мефодием. Сей язык мог быть им понятен тем более, что, вероятно, не одни варяга, знакомые уже впрочем со славянским языком, но и рабы их, славянского поколения, были в числе воинов Асколь­да и Дира. Со времени похода киевских руссов в Грецию,  т.е. с 866 года, можем достоверно полагать первое начало христианской веры в русских землях. Она не могла рас­пространяться быстро; но число христиан в Киеве умно­жалось беспрерывно, так что через семьдесят лет в Киеве была уже церковь  Св.Илии Пророка. В самом наимено­вании сего святого храма, видим те средства, кои дейст­вовали между прочим на убеждение скандинавских языч­ников принять закон христианский: они не могли пости­гать вполне высоких таинств христианской веры, но не затруднились принять ее догматы. Понятие об Одине, перенесенное ими к Перуну, понятие о Волосе, боге ско­товодства и пажитей, заимствованное ими от славян, ва­ряги перенесли к понятиям о громоносном пророке Илие и святом Власии, который доныне почитается у нас в простонародии покровителем скотоводства. Не можем сказать решительно: имели ли киевские христиане книги Священного Писания, переведенные Кириллом и Мефодием, но вероятность сего находим большую; в не­продолжительном времени руссы заключали уже договоры с греками на славянском языке. Все ведет к тому предпо­ложению, что познание христианской веры ввело у киев­лян употребление славянских письмен и оказало новое благодеяние этим полудиким народам. Греки понимали важность события; крещение нескольких руссов было по­водом грамоты патриарха Царьградского, которою торже­ственно возвещено всем епископам обращение руссов, как дело великое и знаменитое, и патриарх не замедлил впи­сать Русь в число епископств   своей паствы.

Русская Митрополия считалась 61-ю по Уставу импе­ратора Льва (886—911) (Шлецер, т. III, 99 и след.)

Успехи просвещения и образованности развиваются тихо; но соображая все, можем видеть причины миролю­бия киевского княжения варягов. На север не проникал еще ни один луч с юга. Там, в первобытной скандинав­ской дикости, отделенные от Киевского княжества вар­варскими племенами славян, скапливались, более киевских грозные, силы варягов. Аскольд и Дир, вероятно, не хотели признавать над собою власти князя новгородского, хотя находим предания,  что торговля производилась в Грецию через Киев и из Новгорода. Новгородские руссы готовили месть руссам Киева, и вскоре месть эта разразилась в набеге и убийстве.

Рюрик скончался в 879 году, как мы упомянули выше.  Здесь наступает новый период владычества варягов в славян­ских землях.

Рюрик оставил малолетнего сына Игоря и передал княжество свое Олегу, товарищу, может быть, родственнику своему. Не можем согласиться с теми, кто видит в Олеге только опекуна Игорева и временного правителя государства. С большей основательностью можем полагать, что Олег принял вполне наследие Рюри­ка и был до самой смерти своей князем самовластным.

По делам своим он является истинным варягом: дикий, необузданный никакими препятствиями, смелый до безрассудства. Все изменилось, когда Олег принял кня­жение. Через три года он оставил Новгород, и — навсег­да. Он спешил завладеть киевским княжением руссов и, вероятно, хотел испытать счастья в походе по морю, ко­торое называлось уже Русским, по имени грозных выходцев из Скандинавии, в первый раз огласивших бе­рега Греции неслыханным дотоле именем руссов. Более двух лет прошло, однако ж, пока ладьи Олега явились под Киевом. В это время Олег, вероятно, сбирал толпы варягов из-за моря, соединял новгородцев, кривичей, чуд­ские народы и постепенно овладел Смоленском и Любечем.

      Но он не их искал, двигался далее и, наконец, явился под Киевом. Достопамятное овладение сим местом оста­вило столь сильное впечатление в памяти современников, что они передали его нам подробно.

Аскольд и Дир не могли не знать о распространении новгородских собратий своих до Смоленска и Любеча; но, кажется, они не ожидали скорой гибели, приготовляемой им Олегом. Может быть, Олег льстил им дружбою, иначе нельзя изъяснить миролюбивого легковерия опытных, ис­пытанных бурями и битвами киевских князей. Множест­во ладей Олеговых шло по Днепру; он остановил их, при­плыл под Киев с немногими, скрыл воинов в ладьях и послал к Аскольду и Диру известить, что приплыл гость, идущий в Грецию послом от князя Олега и княжича Игоря и желает видеться с ними, своими родичами. Ас­кольд и Дир спешили на свидание; тогда открылась изме­на. Воины Олеговы выбежали из ладей, и перед Асколь-дом и Диром явился сам грозный Олег: он нес на руках своих младенца Игоря. «Вы не князья и не рода княжес­кого! — воскликнул он. — Князь и вот сын Рюрика!» Сии слова гремели определением смертным. Аскольд и Дир были зарезаны и воины Олеговы понесли тела их в Киев. Летописи сохранили память о месте погребения первых властителей Киева. Аскольд похоронен был на горе, где впоследствии стояли вежи угров и киевлянин Ольма имел дом, воздвигнув церковь, во имя Чудотворца Николая, на самой могиле Аскольда; подле Дировой могилы построена была, по введении христианской веры, церковь Св. Ирины.

Олег вошел в Киев, торжествуя убийство как победу. Дружины сопровождали его, и киевляне признали власть Олега. Новейшие историки называют пятном Олеговой славы кровавый поступок его с Аскольдом и Диром,  вид в нем измену и хищение. Современники не так смотрели на действия Олега, и нам нельзя судить по нашему образу" мыслей о делах человека, жившего за девять столетий, иначе думавшего, бывшего в обстоятельствах нам неиз­вестных. Варяг, искавший добычи с мечом в руках и переплывавший моря для грабежа и разорения земель чуждых, не может быть обвиняем, как гражданин устро­енного общества. Не будем представлять себе Олега тем, чем он не был: героем по нашему образу мыслей. Отвага, смелость, храбрость, жадность к покорению народов, не для блага и счастья их, но для добычи, для власти: тако­вы были свойства и дела варяжских завоевателей. В сем случае, всякие средства казались им позволительными. Олег, убийца храбрых киевских владетелей, виновнее ли грабителя невинных обитателей Греции? Если удача изви­няла средства для современников, то характер Олега не пятнается смертью Аскольда и Дира.

Олег хорошо знал выгоды, заставившие его идти на юг и перенести место пребывания своего из болот и лесов новгородских на Днепре под благорастворенное небо юга, отколе волны обширного Днепра вели его в Грецию. В Киеве учредил Олег главный городок русских княже­ний.

Здесь видим первое отделение Новгорода от непосред­ственной власти русских князей. Удаление Олега отнима­ло средства сбирать на Севере дань по своей воле. Дикие пустыни и леса отделили Киев от Новгорода, еще более от Изборска и Белоозера, главных мест Рюриковых вла­дений. Тогда установлена была ежегодная дань, которую обязан был вносить Новгород. Летописи называют Олега владетелем  полян и других трех народов, покоренных им уже из Киева, и в то же время говорят, что Олег только установил 'дани славянам, кривичам и мери: ясное разли­чие. Мы знаем уже, что под именем славян разумел лето­писец новгородских жителей; летописи прибавляют, что Новгороду определено было платить варягам для поддер­жания мира 300 гривен серебра ежегодно. Не можем изъяснить сей дани иначе, как только тем, что новгородцы получили тогда первые основания своей независимости,   заключили договор и обязались платить Олегу 300 гривен за себя, чудские, белоозерские и изборские области, над которыми получили особенную власть, без посредст­ва Олеговых наместников. Увидим впоследствии, что Олег не взял окладов в Греции на Новгород, Белоозерск и Изборск. Находим в числе городов окладных Ростов, бывший в земле мери, но здесь могло быть новое сообще­ние, уже из Киева; впрочем. Ростов мог и не войти в союз Новгородский, заключавший в себя другие Рюрико-вы владения. Олегу остались подвластными князья ва­ряжские, бьюшие в Полоцке; но и сей город впоследствии находим под властью варяжского князя совершенно отдельного.

Следовательно, все действия Олеговы ограничились, Киевом и его окрестностями. Русский север предан был особой судьбе. По обеим сторонам Днепра обитали сла­вянские племена, не признававшие власти руссов. Олег, еще до прихода в Киев, покорил уже кривичей и отчасти северян. На другой год после смерти Аскольда и Дира видим Олега в походе на древлян, самый дикий и, веро­ятно, сильнейший из других народов. Пятьдесят лет спустя после похода на них Олега, древляне все еще восставали  против киевских владетелей, и после совершенного своего покорения составили одно из значительных удельных княжеств. Покорение древлян могло убедить других в силе Олега; он вступил в дремучие древлянские леса; войне была жестокая; измученные древляне согласились нако­нец платить Олегу дань драгоценными куньими шкурами. Но они управлялись сами собою и имели своих славянских князей.

В два следующих года Олег посылал за требованием дани к остальным северянам. Они были данники хазаров. Олег объявил им, что он враг хазарам, и удовольствовался данью легкою. Летописи называют сие дело Олега по­бедою над северянами; кажется, побеждать было некого, и варяги не любили легкой дани с побежденных. На сле­дующий год радимичи, жители берегов Сожи, доброволь­но согласились платить Олегу то, что платили хазарам: по шлягу. Безмолвно слышали о делах его хазары.

Здесь прерывается повествование летописцев, и до 906 года мы не видим никаких действий Олега. Что делал он в эти одиннадцать лет? Что удерживало его от похода в Грецию?

Летописи говорят только о войне Олега с суличами, славянским племенем, обитателями берегов Сулы, относя к тому же времени построение городов: вероятно, Чернигова (в земле северян) и Переяславля, в 60 верстах от Киева, на реке Трубеже. В 903 году, Олег избрал суп­ругу Игорю, Ольгу, из Пскова: событие замечательное по доблестям этой знаменитой женщины. Игорь считал­ся княжичем и оставался под властью Олега.

Но события весьма важные могли отвлекать внимание и меч Олега в те годы. Мы говорили уже о движении орд азийских от Каспийского моря и Дона. Половцы, или команы, теснили хазаров и двигали перед собою печенегов (кангаров или касахов). Постепенно печенежские вежи шли в нынешнюю Малороссию, отнимая владения у хаза­ров и тесня перед собою народы турецкого происхожде­ния, выступившие сюда с берегов северной Волги. Пос­ледние принуждены были удаляться к Кавказу и к Дне­пру, и вскоре один из них, угры или мадьяры, народ многочисленный, пошел далее на запад. Гонимые други­ми, угры стали на время в пределах владений южных руссов, и вежи их в 896 году явились под Киевом. Появ­ление народа сильного, дикого, могло подвергнуть опас­ности киевского князя, и пребывание угров под Киевом сохранилось до поздних времен в названии места, где сто­яли вежи их; проименованного с того времени Угорским. Не знаем, как мог удержаться Олег в своих городках, и дружески ли расстался он с уграми. Но они вскоре оставили киевскую область и устремились на бере­га Дуная. Угры были основателями государства Венгер­ского. Их переход на берега Дуная объясняется последст­виями и походом Олеговым в Грецию. Здесь душой всех; действий были греки. Они видели в уграх новое средство поражать других неприятелей и звали их на Дунай: оста­вив днепровские берега, угры шли на запад и останови­лись между Булгарией, Богемией и Польшей.

Когда эта туча, грозившая Олегу, рассеялась, для него настало время событий важнейших. Через немного лет после прошествия угров мимо Киева, Олег готов был к походу под Царьград. Необходимо здесь обозреть события Греческой Истории с 866 года.

Император Василий скончался в 886 году. Из четырех сыновей его, старший, Константин, умер еще при жизни отца. Младший, Стефан, отказался от почестей Двора для монастырской кельи и был впоследствии Царьградским патриархом. Два средних сына, Лев и Александр, вместе возведены были на престол. Александр напомнил Царьграду злодейства и безумие Михаила своими делами; Лев один управлял государством. Современники наименовали Льва Философом, потому, что он был воспитан ученым патриархом Фотием, любил схоластику, богословские споры, астрологию и написал даже книгу предсказаний. Унизив себя незаконным браком, проводя жизнь в кругу низких льстецов. Лев не ознаменовал своего царствования ни мужеством, ни мудростью. Опасный» деятельный враг восстал в то время в Булгарии: Симеон, наследник царя Богориса, побежденного Василием. Булгары, уже издавне христиане, были в тесных сношениях с греками. Симеон воспитывался в Афинах, учился аристотелевой логике и читал Демосфена в подлиннике. Назначенный к жизни монастырской, он наперекор судьбе вступил на булгарский престол, любил просвещение и желал побед. Сорок лет царствования его были ознаменованы силой булгарского царства, которое пало с его смертью и утратило свою знаменитость. Симеон привел на память грекам ужасную смерть императора Никифора, погибшего в странах булгарских. Греки радовались, успев выставить против него орды угров, явившиеся тогда с берегов Дне­пра; но Симеон, разбитый в одном сражении, рассеял угров в другой битве, опустошил Сербию и, на берегах Ахелоя разбив греческие войска, заставил трепетать Царьград.

В это время и Олег мог быть побужден Симеоном к войне против греков; по крайней мере, мог надеяться на успех, поддерживаемый булгарской силой. Так два отваж­ных врага стали грозить Царьграду с суши и с моря: Си­меон и Олег.

Счастливый поход Олега под Царьград был прославлен современниками. Они передали его нам в поэтическом изображении. Поэмы скальдов, может быть, сопровож­давших Олега к Царьграду, явно внесены в наши летопи­си: они показывают нам понятия и образ мыслей тогдаш­них руссов.

Летописи говорят о сборах Олега, как о сборах нового Агамемнона. Им надо было исчислить его воинов, и они повторяют имена народов, которые не были подвластны Олегу и даже тех которые не могли быть подвластны: ва­рягов, славян, чудь, кривичей, мерю, древлян, радими­чей, полян, северян, вятичей, хорватов, дулебов, тиверцев; 2000 тысячи кораблей, говорят они, шло по Днепру, и в каждом было по 40 человек. Кроме 80 000 воинов морских, шло берегом конное войско. Олег подступил под Царьград и опустошил окрестности. Гавань царьградская замкнута была цепью. Олег вытащил корабли свои на берег, сделал под них колеса, распустил паруса, и ветер покатил корабли его по сухому пути.

      Ужасая греков, он наделал бумажных, позолоченных змеев, коней, людей и пустил их по воздуху. Испуганные греки просили мира, и выслали съестных припасов и вина: все это было отравлено; Олег увидел ухищрения и отверг подарки. Тогда греки говорили, что это не русский князь Олег, но Св. Димитрий Селунский послан от Бога, выслали просить помилования и согласились на тяжкую дань: по 12 гривен на человека (следовательно, за один флот заплатили 960 000 гривен, не считая данного на су­хопутное войско); кроме того, дали оклады на города, где княжили подвластные Олегу русские князья. Тогда отпра­вились с обеих сторон послы, был утвержден мир клятва­ми, и Олег повесил свой щит на вратах Царьграда. Воз­вращаясь с торжеством, он велел на русские корабли по­ставить паруса из шелковых тканей, на славянские кораб­ли паруса полотняные; но ветер разодрал те и дру­гие, и славяне сказали, что им лучше приняться за преж­ние холстинные. В Киеве, видя возвращение Олега, богатства им привезенные, золото, паволоки, овощи, вина, всякие узорочья, празднуя победу, дивясь мудрости Олега» народ называл его: Вещий Олег.

Оставим вымыслы поэзии, и удовольствуемся вероят­ной истиной. Взор наблюдателя может отыскивать тем­ные следы ее в самих сказках.

Олегов поход остался преимущественно в памяти по­томков, может быть, потому — заметим это отноше­ние — что это был первый набег северных руссов и един­ственный удачный поход руссов на Царьград. Аскольд и Дир возвратились, побежденные бурей; Игорь — побеж­денный греческим огнем; поход Святослава начат был со­всем в других обстоятельствах и был уже не морской скандинавский поход, но сухопутный и несчастный набег на Булгарию. Походы Владимира и Ярослава совершенно отделяются от первоначальных русских набегов. Тогда все уже изменилось. От этого древний поход Олега, счастли­вый и смелый, воспламенял воображение руссов.

Но точно ли совершил Олег этот поход? Сомнение весьма основательное, ибо греческие летописи ничего не говорят об этом. Здесь нужно заметить, что История Ви­зантийская сначала и до половины IX века весьма непол­на, и потому что в дошедших до нас византийских памятниках не находим похода Олегова, мы не имеем права отвергать сказание летописца, который не мог выдумы­вать происшествия, совершившегося только за сто лет до него, и рассказ его тем достовернее, что летописец пере­дает нам его со всеми сказочными прибавками. Мы не можем отвергать достоверности договора Олегова, заклю­ченного в 914 году. Этот первый письменный памят­ник нашей истории мог быть заключен только вследствие ужаса, наведенного на Греков; а что же другое, кроме меча варягов, могло возбудить этот ужас?

Но число флота Олегова и исчисление народов с ним бывших явно выдуманы и увеличены. Не корабли боль­шие, но лодки мог провести Олег чрез Днепровские по­роги, и Константин Порфирородный сказывает нам по­дробно, как составлялся флот киевских руссов. Кривичи, суличи и другие славяне рубили деревья, выдалбливали из них челны и сплавляли их весной в Киев, где руссы приделывали к ним весла и уключины из старых лодок. В апреле месяце можно было плыть Днепром. Проехав с трудом три днепровских порога, руссы тащили свои лодки по сухому берегу, мимо Неясытского порога. На острове Св. Григория руссы приносили жертву за благо­получный переезд, гадали по своим стрелам, и, держась северо-западного, а от Дуная западного берега Черного Моря, приплывали в Мезимврию, а оттуда в Царь-град. Олег не мог пробраться с огромными кораб­лями по Днепру; следовательно, подобно Аскольду и Диру, он шел в ладьях. Число: 2000, увеличено вдесятеро против Аскольда и Дира; увидим впоследствии, что Игорь, пойдет на Грецию с 10 000 лодок: эти десятки подозрительны.

Исчисление народов, бывших с Олегом, неверно. С ним могли быть только пришельцы варяги, киевские руссы, древляне, радимичи, северяне, кривичи полоцкий и, может быть, ростовская меря: видим, что Олег требовал окладов только на Киев, Чернигов, Переяславль, Полоцк, Любеч (и Ростов; впрочем, посланников от Олега было пятеро). Мы упомянули уже об отделении Новгородской области, положившей начало своей республиканской свободе. Там был свой мир действий.      |

Сухопутных войск Олег не мог иметь с собой: где могли пройти его дружины? Не чрез Булгарию, по край­ней мере, а другого пути нет. И где притом мог собрать войско многочисленное обладатель киевского и других четырех или пяти городков и стольких же небольших народов?

Таким образом, Олег, может быть, с двумя сотнями лодок явился под Царьград. И не думая о завоевании города — повторим слова летописи: творил, что обыкновенно ратники творят. Так, обыкновенным казался летописателю ужасный образ тогдашней войны, среди кро­вавых событий XII века, половецких набегов и междо­усобий, следовавших после каждой победы. Олеговы руссы убивали, мучили, рубили, расстреливали людей, жгли здания и дома. Император Лев, написавший книгу о военной тактике, не смел выступить против неприяте­лей, только перегородил столичную гавань цепью, некогда спасшею Царьград от аравитян, и выслал послов догова­риваться с Олегом. Олег потребовал окупа, по 12 гривен на ладью, и особую дань на пять или на шесть городов, ему подвластных. Греки согласились; Оле­говы послы Карл, Фарлоф, Веремид, Рулав и Стемид объявили дальнейшие условия: Олег заключает мир и отступает от Царьграда, соглашается возобновить преж­нюю дружбу и торговлю; но уславливается в том, что послы, которых будет он присылать в Грецию, могут брать посольского сколько им угодно. Напротив, «гости, или торговцы, имеют право требовать месячины, но не более как на шесть месяцев». Кроме того, руссы хотели, чтобы каждому руссу дозволялось в Царь-граде свободное употребление бань, необходимой потреб­ности их, и чтобы при возвращении в Русь, греки давали, если будут надобны руссам, якоря, паруса, снасти и запас в дорогу. Условия народов полудиких, на которые греки согласились, включив со своей стороны разные предосто­рожности от руссов, своевольных и не привыкших к гражданскому порядку!

«Руссы, пришедшие не послами, и не для торговли, не имеют права требовать ни посольского, ни месячины». Это условие понятно, когда мы вспомним, что варяги приходили служить в Грецию и что многие скандинавы, искатели приключений, бродили тогда из страны в стра­ну. Вероятно, тогда же положено было, чтобы послы русские приносили с собой золотые печати, а гости — серебряные (условие греков с булгарами), ибо без этого нельзя было отличить ни тех, ни других от бродячих варягов. «Руссы не должны приставать прямо к Царьграду, они должны останавливаться за городской стеной, в селении Св. Маманта (92), и князь руссов строго за­претит им всякое насилие и буйство. По приходу руссов, греческие чиновники переписывают их и выдают меся­чину, сперва киевлянам, потом черниговцам и переяслав-Цам, если пришельцы окажутся гости. Руссам позволяется входить в город в известные ворота, под присмотром осо­бого пристава, не более 50 человек вдруг, и без оружия. При соблюдении всех этих условий, руссам позволяется "Торговать сколько угодно и без всякой пошлины».

Как ярко отражается здесь Х век, нравы, обычаи руссов и политика греков! Рассмотрите договор Олега и вы поймете тогдашнее состояние и Киева, и Царьграда.

Олег благополучно и с добычей возвратился в Киев. Он провел остальные шесть лет своей старости в тишине; по крайней мере, не находим никаких известий о войнах и набегах его. Договор, вероятно, словесный, заключен­ный под Царьградом, был утвержден клятвами со всех1 сторон: греки клялись Евангелием; Олег и воины его  Перуном, Волосом и — оружием своим. Но прошло несколько лет, и время могло показать опущенные подробности. Греки хотели утвердить письменно договор свой. Послы Олеговы явились тогда в Царьград.     

Сей допамятный договор, первый, драгоценный письменный памятник Русской Истории, сохранился для потомства и вполне вписан в наши летописи. Он составлен был на славянском языке, известном грекам, имевшим письмена для выражения слов, и, вероятно, входившим в общее употребление между варягами.

Мы находим прежних послов Олеговых: Карла, Фарлафа, Веремида, Рулава, Стемида и, кроме того, семь человек, называвшихся (если только некоторые из их семи имен не должно почитать прилагательными) Гуды, Руальд, Кари, Фрелав, Руар, Актутруан, Лидульфост. До­говор написан был киноварью, в двух списках, от имени Олега, который назван великим князем, от имени Свет­лых князей, под рукою его сущих, и бояр; со стороны греков от имени царей Льва, Александра и Константина (Порфирородного, который в детских летах был короно­ван отцом своим, Львом, и двадцать лет составлял тень властителя, будучи под опекой сначала матери, потом дяди, наконец дерзкого хищника Романа). После взаим­ных обещаний, следуют условия:

1. Всякая вина доказывается свидетельствами; в про­тивном случае ответчик дает присягу по своей вере; за ложную присягу следует наказание.

2. Убийство наказывается смертью убийцы, или убий­ца платит законную плату; но жена его не лишается своей части имения. Бежавший убийца остается под судом и по сыске отвечает жизнью или имением.

3. За ударение мечом или чем-либо другим виноватый платит пять литр серебра по закону русскому. В слу­чае неимущества он должен отдать сколько может, все, даже платье свое, а в остальном, недостающем, приводит­ся к присяге, клянясь, что ему нечем заплатить и что никто платить за него не хочет.

4. Вор, пойманный в воровстве и сопротивляющийся, может быть убит без ответа, и хозяин берет украденное им. Если вор добровольно даст себя поймать, он должен возвратить втрое больше украденного.

5. Захвативший чужое под видом обыска платит втрое.

6. Руссы, увидев ладью греческую, ветром изверженную на чужую землю, должны проводить ее в Грецию и в случае бури и других препятствий помочь греческим гребцам; но если это случится близ земли русской, руссы обязаны довести ее к себе, продать товар, и когда пойдут торговать или посольством в Грецию, обязаны отдать там все вырученное. За убийство бывших на ладье и за кражу с нее отвечают руссы, как выше сказано.

7. Пленник, проданный в рабство, возвращается вза­имно, с отдачей купившему его того, что тот заплатил, или по известной цене невольников, 20 золотых номисмов или солидов. Захваченный на войне грек или русс возвра­щается в свою сторону со взносом этой же цены. Но при­шедшие охотою служить царю греческому имеют волю ос­таться в Греции без всякой платы руссам.

8. Раб украденный, убежавший или по принуждению! проданный, если подтвердит жалобу русса, своего хозяина, возвращается. Если гость русский утратит каким-либо из вышеозначенных образов раба своего и принесет жалобу, то может искать и взять своего раба. Не допустивший до обыска считается виноватым.                     

9. Кто из служащих в Греции руссов умрет, не распорядившись имением, и ближних его в Греции не будет, то имение его отсылается к дальним родственникам в Русь. При сделанном завещании, исполнят как распоряжено в нем, и если бы распоряжение передавало во владение чье-либо и то имение, которое находится в Руси, оное должно быть доставлено.                

10. Преступники убежавшие возвращаются взаимно.

Этот договор показывает нам часть законов, существовавших в Руси, и служит пояснением грубых, немного­сложных прав того времени. Кровь за кровь, или плата за убийство; плата в случае побоев; право наследства и распоряжения собственностью; законы о воровстве и обыске, присяга в случае недостатка свидетельств; возвращение втрое больше похищенного составляют всю сущность законоположений. Замечательны: цена невольников; позволение служить в Греции; условие возвращать беглых пре­ступников и выгоды, какие имели руссы при договоре против греков.                                      

Олег скончался в 911 году, княжив 33 года. Если он был спутник Рюрика, то он скончался в преклонной старости. Память его была драгоценна руссам, видевшим в нем истинного князя, смелого, храброго, предприимчивого. Поход его в Грецию украшен был поэзией вымысла| народного, и самая смерть представлена в сказке, основанной на таинственном предсказании. Современники во всем видели оправдание имени Вещего и долго помнили Олегову могилу на горе Щековице.

Совсем не таков, кажется, был в их глазах сын Рюри­ка, наследовавший княжение Киевское. Он не имел ника­кой власти при Олеге, не участвовал в походе Царьград­ском, оставаясь в Киеве, и даже не был упомянут в Олеговом договоре с греками. Игорь принял правление в летах опытности, но никогда не был муж опыта, состав­лявшего в древние времена мудрость человека. Олег умел воодушевлять, соединять народы, ему подвластные;

Игорь, слабый, сидевший в Киеве, не водил сам дружин своих на брань. Еще одно обстоятельство замечаем в тем­ных сказаниях летописей.

Человек слабый попадает под власть других, сильнее его характером; властитель слабый всего скорее повинует­ся воле вельмож своих и женщин. Игоря окружали варя­ги, мужественные, сильные властью; мы знаем Ольгу, супругу его, и предполагаем, что могла она делать при жизни Игоря. Нам еще является варяг замечательный: Свенельд, полководец Игоревых войск, сильный властью, какую приобрел он над Игорем, ставший потом воспита­телем, спутником Святослава и несчастной причиной бра­тоубийства между детьми его.

Двадцать девять лет княжения Игорева, при управле­нии дел Ольгой и Свенельдом, произвели важные переме­ны в образе управления и в порядке дел. Крепкая рука Олега держала под властью его дружину и вождей. Рука Игоря не была столь сильна, и Свенельд является власти­телем дружин воинских. Но, имея сильную мощь над во­инством, он не мог удержать гражданского могущества Ольги. Находим еще новые лица при Игоре: племянников его, Улеба и Якуна. Не знаем, где они княжили, ибо, ве­роятно, что они были князьями особых уделов. Таким об­разом, варяжская аристократия, отчасти задушенная Оле­гом, ожила при Игоре, и Свенельд не мог не уступать ей. Власть Ольги была столь важна, что имя ее вносилось в Договоры киевского князя с чужеземными народами, может быть, и потому, что она владела особенным княжеством и могла требовать участия в данях, собираемых киевским князем с народов, ему подвластных. Не это ли произвело особенный удел и супруге племянника Игорева, Улеба?

Другое обстоятельство ведет к новой догадке. Ум Ольги мог постигнуть величие христианской веры, мог по­нять и важность ее в гражданском быту общества, как учения, смягчающего нравы. Не можем предположить, чтобы Ольга вдруг убеждена была к торжественному свя­тому крещению, какое совершила она через 10 лет после смерти Игоря. Вероятно, что постепенно узнавала она ис­тины христианского учения и не могла решиться на тор­жественное обращение при жизни супруга. Она опаса­лась, может быть, утратить важное влияние свое на дела государственные, если бы оставила господствующую рели­гию, которую держали князья и дружины их, и если бы взяла сторону такой религии, которая, проповедуя смире­ние и кроткие добродетели, решительно противоположна была вере и мнениям воителей скандинавского происхож­дения, чьи отцы за сто лет разбойничали на морях и были ужасными христианству. Увидим впоследствии, что отве­чал Олег, сын ее, через двадцать лет: он стыдился быть осмеянным дружиной, униженным в глазах ее, сделав­шись христианином. Но Ольга оказывала втайне покрови­тельство киевским христианам, в числе которых были многие варяги, презиравшие мнение товарищей. Христиа­не так усилились в Киеве, что отправляли уже публичное богослужение и построили церковь Св. Илии, о которой упомянуто было выше; им позволялось свободно следовать своим религиозным мнениям и, в случае присяги, совер­шать клятву по христианскому закону. Может быть, Ольга имела также и политические причины покровительствовать христианам, ибо в них могла видеть сильную опору своей власти.

При самом начале Игорева княжения, два славянских поколения, не скоро уступившие Олегу, но потом в тече­ние тридцати лет ставшие покорными мечу его, дикие древляне и суличи, отреклись платить дань. Игорь сам пошел на древлян и принудил их платить дань снова; но Свенельд был с ним в походе; здесь оказалась сила его, ибо Игорь оставил себе и дружине только прежнюю Оле-гову дань и дал Свенельду право собирать с древлян дань особенную, чем оскорбились другие дружины. Свенельд отправился после этого в страну суличей; война с ними продолжалась три года; более всего останавливала Свенельда осада Пересечена, города суличей, но сила решила спор; утомленные суличи согласились на платеж дани, и эта дань отдана была Свенельду.

В это время узнаем отдельные походы руссов по Волге. Спросив позволение хазарского хакана, руссы пус­кались в лодках, выплывали в Каспийское море, грабили и разоряли берега Ирака, Табаристана, Азербайджана; возвращаясь, давали часть добычи хазарам и увозили к себе остальное. Преувеличенные рассказы восточных пи­сателей и поэтов показывают нам успехи и неудачи рус­сов на Каспийском море. Кто были эти руссы? Жители Ростова или новгородцы?

Двадцать девять лет Игорева княжения свершилось, но, кроме усмирения древлян и суличей, ничем не озна­меновал он себя в глазах современников. Сношения с Грецией продолжались: руссы служили в греческом войс­ке, и даже иногда ладьи их увеличивали собой греческий флот. Но с умножением торговых и военных сно­шений умножались и беспорядки. Своевольные руссы не хотели уважать договора, требовали лишнего и не испол­няли условий. Может быть, и расстроенное, смешенное положение Греции давало им больше смелости. После смерти императора Льва, брат его Александр принял правление, но немного более года царствовал и умер от распутства. Малолетний Константин, сын Льва, объявлен был единодержавцем, под опекою своей матери Зои и семи избранных вельмож. Вскоре двое вельмож, Лев| Фока, полководец сухопутных войск, и Роман Лакапин, начальник флота и тайный любовник императрицы Зои, оспорили власть всех других опекунов. Мы видели уже подвиги Симеона, героя булгарского. Он продолжал сражаться с греками, теряя и выигрывая битвы, отражал венгров и другие народы, возбуждаемые на него греками.

Случайное торжество над Симеоном дало средства Роману победить соперников; оставя неприятелей, он спешил от берегов Дуная к Царьграду и объявлен был единственным опекуном юного Константина. Но честолюбивый Роман  еще не был доволен. Мать императора схватили, заперли  в монастырь и постригли. Роман, обвенчав Константина с дочерью своей Еленой, не хотел его лишить ни жизни, ни престола, но короновался сам и возвел на престол трех сынов своих: Христофора, Стефана и Константина. Греки с удивлением видели пять императоров вместе и законно­го императора последним из них. Любя учение, Констан­тин писал книги о правлении государством, а Роман правил делами, доказывая неумение свое. Симеон явился под Царьградом, предписал мир, взял золота, получил титул императора — предмет честолюбивых своих желаний — 4 удалился с победой. Роман умолял его о мире, как гроз­ного царя, и говорил с ним, обернув голову ризой Бого­матери, которую взял из Влахернской церкви. Он боялся меча Симеонова, не надеясь на стальной шлем, бывший у него на голове сверх чудесной ризы.

Все это могло возбуждать дикое своевольство руссов. Являлось множество причин к раздорам. Греки не согла­шались продавать им самых драгоценных тканей, не желая варваров сравнять с собою великолепием одеж­ды. Руссы оставались зимовать в Греции и требова­ли месячины, другие назывались послами и требовали по­дарков. Грекам казалась слишком   великой и сама цена невольников, приводимых в Грецию. Наказание престу­пивших условия, по разности законов, затрудняло с обоих сторон: руссы казнили у себя греков и не давали удовле­творения. Сношения руссов с обитателями Тавриды от­крыли новые несогласия. Там обитали хазары, готы и греки. Может быть, сражаясь с другими, руссы нападали и на греков; кроме того, оставались они зимовать в устье Днепра и грабили херсонцев, отправлявшихся в эти места на рыбную ловлю. Статьи обо всем этом находим вклю­ченными в договор, какой принуждены были заключить руссы после войны с греками, и можем полагать, что ссоры, по-видимому, останавливавшие торговлю и сноше­ния, были начаты руссами.

Игорь не мог идти по следам Аскольда и Олега; но люди, окружавшие Игоря, были еще те же, с которыми Олег ходил под Царьград; новая война льстила их непо­бедимой склонности: ходить в дань и приобретать золото железом. За всем тем, поход Игоря совершен в последнее время его княжения. Не новые ли соседи останавливали до того времени руссов?

Эти соседи были орды печенегов. Они выдвинулись, наконец, к берегам Черного моря, заселили приморье, закочевали все земли от Дона до Дуная; вытеснили угров в нынешнюю Венгрию, воевали с булгарами и греками, на­нимались в походы и, окружив днепровское устье, раздви­нувшись до самых порогов Днепра, препятствовали плава­нию руссов, которые должны были сражаться с ними, идя в Грецию и возвращаясь оттуда. Кочуя в своих кибитках, зная только скотоводство и грабеж, печенеги казались варварами руссам, но вместе с тем были и опасными вра­гами, ибо, с отвагой обитателей азиатской степи переплы­вая на своих легких конях и кожах через реки, они по­беждали неприятелей столько же боем, сколько и бегст­вом. Летописи говорят, что еще в 914 году были печенеги под Киевом. Кажется, что с ними дело кончилось тогда миром, но с тех пор печенеги беспрерывно являются то врагами, то союзниками руссов и всегда опасными и ги­бельными, в войне и в мире.

В 941 году Игорь собрал наконец свои дружины и повел ладьи руссов в Царьград. Этот поход, событие со­вершенно достоверное, описан греческими, западными и даже восточными писателями. Мы имеем возможность поверить сказаниям наших летописцев.

Летописцы наши сознаются в Игоревой неудаче, но рассказывают поход его, изменяя события. Вот что можно почесть истиной:

Игорь собрал варягов-пришлецов и киевскую дружину.  Он принял в союзники и печенегов, так что все войско его составляло 10 000 человек. Приплыв в своих ладьях к Босфорскому проливу, воины его принялись за грабеж и разорение окрестностей Царьграда. Император Роман, предуведомленный булгарами, не знал что делать и от страха не спал несколько ночей, ибо греческий флот на­ходился тогда в походе и войск поблизости не было. На­конец, успели вооружить несколько старых кораблей, и протовестиарий Феофан, устроив на них машины для мешания греческого огня, вышел против руссов. Руссы на­деялись на победу и хотели взять греков живых; но со­вершенное безветрие дало Феофану средства распорядить метание огня. Огненные потоки полились на руссов; ладьи их горели, тонули; ужаснувшиеся руссы думали, что небесные молнии пожигают их, бросались в воду и погибали, спешили на берег и попадались в руки греков. Часть русских ладей бежала к азиатскому берегу; руссы вышли на Пафлагонское приморье и начали опустошать окрестные страны, мстя убийством и пожарами. Но гре­ческие полководцы уже собрали войско; Феофан явился опять с текучим своим огнем, и — погибель руссов была на этот раз неизбежна. Немногие ладьи их спаслись и бе­жали в Киев. Множество пленных приведено было в Царьград; повелитель Царьграда хотел над ними показать свое мужество: их всех казнили по велению Романа.

Летописцы наши говорят, что с Игорем было под Царьградом 10 000 ладей и что, прибежав в Киев, Игорь не думал унывать от неудачи, но снова собрал бесчислен­ное множество кораблей, покрыл ими море, нанял пече­негов и устроил сильное сухопутное воинство. Испуганный Роман прислал просить у него мира и соглашался дать ему дань больше Олеговой. Игорь собрал свою дружину, думал и просил совета. «Чего же нам боле? — от­вечали ему. — Без битвы золото, серебро и паволоки? Кто знает, чья еще будет победа? И кто советен с морем? Мы не по земле ходим к Царьграду, но по бездне моря». Тогда Игорь согласился на мир, взял дань и при­шел в Киев.

Вся эта сказка оказывается невероятною. На следую­щий год Игорь отправил своих послов в Царьград и за­ключил с греками новый договор. Этот любопытный па­мятник вполне сохранился в наших летописях.

Договор был заключен со стороны греков от имени им­ператоров Романа, Стефана и Константина (Христофор уже скончался). Со стороны руссов, от имени самого Игоря, Святослава — сына Игорева, княгини Ольги, пле­мянников Игоревых, Улеба и Якуна, Сфандры, жены Улебова, многих русских князей, поименно; кроме того названо 23 посла от купцов и бирюч русский.

Подтверждая условия Олега о житье руссов за стенами Царьграда, в селении  Св. Маманта, и впуске в Царьград по 50 человек, в известные ворота, с приставом, руссы дают волю приставу решать все споры. Кроме подтверж­дения прежней статьи о плате за нанесенную рану, руссы во всем ограничили себя.

Определено: посылать гостей и послов с грамотами от Русского князя. Пришедших без грамоты греки имеют право задержать, а при сопротивлении умертвить. Руссы обязываются не покупать тканей дороже 50 золотых монет и не зимовать ни в Греции, ни в устье Днепра; за украденную вещь положено платить только вдвое, а не втрое; за невольников, приведенных руссами, получать не по 20 златых, но по разбору: за юношу и девицу добрую 10, среднего человека 8, старика и дитя 5 золотых; на­против, руссы платят грекам без разбора за всякого 10 золотых, или цену, объявленную хозяином под присягой. Преступников греческих руссы не должны наказывать, но обязаны отсылать в Грецию для суда и казни. Кроме того, руссы обязались не воевать в Херсонской стороне, не мешать рыболовству херсонцев в Днепровском устье, и не пускать дунайских булгаров воевать в Херсонской  стране; наконец, по требованию греческого императора в давать вспомогательное войско,                       

Так не договариваются люди, которые могли еще устрашать неприятеля. Договор утвержден был клятвами:  варяги-христиане клялись местью Бога, судом и погибе­лью в этот век и в будущий; варяги-язычники: не иметь помощи от бога Перуна, не ущититься щитами своими, быть посеченными мечами своими, погибнуть от стрел и оружия своего и быть рабами в этот век и в будущий.

Греческие послы явились в Киев и требовали присяги. Игорь, князья, бояре и дружина вышли на холм, где стоял истукан Перун, положили на землю свои щиты, обнаженные мечи, кольца, золото и произнесли клятву держа хартию договора: «Кто преступит написанное в этой хартии, да будет умерщвлен своим оружием и проклят от Перуна; обещаю хранить любовь правую, да не разрушится она, пока солнце сияет и мир стоит, в этот век и в будущий». Варяги-христиане присягали в церкви Св. Илии. Игорь одарил греческих послов мехами, не­вольниками и воском.

Итак, поход руссов принес им только стыд и пораже­ние. Он решительно уничтожил морские набеги руссов, увидевших, что всегда встретят они непреодолимые пре­пятствия в покушениях на Царьград. Дружина Игорева была нага и боса, по выражению летописцев. Она жаловалась и с негодованием указывала на дружину Свенельда, богатую и хорошо вооруженную; требовала, чтобы Игорь шел в дань. Престарелый князь отправился к древлянам, покорным, но, может быть, богатым более других. Дань обыкновенная была уже взята от них с из­лишком. Игорь требовал новой дани; дружина Игорева грабила кроме того. Древляне платили, терпели. Но едва оставил Игорь землю древлян, как ему показалось все им собранное недостаточным. Он отпустил войско, решась походить еще по земле древлянской. Приведенные в от­чаяние древляне выслали к нему послов, говоря: «Зачем опять идешь к нам? Ты взял уже дань». Игорь думал, что древлянская область не Царьград, и поздно увидел ошиб­ку. Древляне напали на него, убили его спутников; не­счастный Игорь привязан был к двум согнутым деревьям и разорван. Высокий холм около Коростеня, древлянского города, означил могилу его.

Известие о смерти Игоря не испугало Киева. Отчаяние древлян не могло иметь важных последствий; им готови­лось мщение ужасное. Но, прежде всего, устроилось прав­ление. Свенельд не хотел или не мог быть князем, ни даже опекуном Святослава, бывшего еще юношей, но имевшего неоспоримое право на Киевское княжество. Власть его мудрой матери была так велика, что Свенельд уступил ей, может быть, и потому, что Ольга умела пред­упредить всякое начинание злодейства и что при ее прав­лении не могли вступаться в дела другие варяжские кня­зья. Варяг Асмунд назначен был дядькой Святослава; Све­нельд повелевал воинскими дружинами; Ольга правила княжеством.

Она не хотела бесполезных завоеваний. Тридцать лет правления Игорева ослабили связь между русскими владениями. Вероятно, что тогда усилились удельные князья, смирявшие скандинавскую свою гордость и требования, при Олеге, мужественном и отважном. Обстоятельства изменились. Уже восемьдесят с лишним лет прошло с того времени, как варяги поселились в Новгороде, и более шестидесяти со времени основания их в Киеве. Было уже поколение руссов, не пришельцев из-за моря, но тузем­цев, варягов и славян: оба народа уже смешались; обра­зовывалось если не отечество, то, по крайней мере, роди­на. Толпы варягов, приходивших из-за моря в Новгород и Киев, остававшихся тут или проходивших далее, в Царьград, уже казались чужеземцами руссам. Нравы смягчались с изменениями различия народов, и руссы ки­евские отвыкали постепенно от образа мыслей, нравов, обычаев, поверий варяжских. Приходы новых варягов становились беспрестанно менее, ибо и в самой родине их, Скандинавии, постепенно учреждались тогда государ­ства, стремившиеся к самобытности и гражданскому по­рядку. Русь представляла уже не дикую страну, но облас­ти, защищенные оружием, и хотя грубыми, но твердыми общественными постановлениями. Такое состояние Рус­ской земли, останавливая предприятия варягов, представ­ляло этих странствователей в глазах руссов бродягами;

неудачи покушений на Царьград и поселения печенегов на Днепре, отнявшие средства к морским набегам, ясно показывали руссам, что жизнь варяжская уже не годится для них. На западе от них образовались также граждан­ские общества, грозившие им не слабым сопротивлением диких небольших племен, но замыслами нападений силь­ных, требовавших теснейшей связи народной, большей крепости общественных сил. Ольга видела, понима­ла все это, и десять лет ее опекунства ознаменованы были подвигами, едва замеченными в летописях, не ознамено­ванными ни кровопролитием, ни нападениями на чужие земли, но важными и великими, ибо, когда Святослав вступил в управление руссами, он нашел совсем другое расположение общественных связей и дел, против сущест­вовавшего при отце его.

Предание, украсившее вымыслами поэзии брани и по­беды первобытных руссов, превратило в басню мщение Ольги древлянам. Из всего рассказа летописей можем извлечь только одно, что древляне своим отчаянным сопротивлением заставили Ольгу мстить им ужасным образом. Олег и Игорь завоевали древлянскую землю, брали дань, но оставляли ей отдельную самобытность. Древляне имели своих князей. Ольга покорила древлян и сделала землю их киевской областью, учредила свой суд и распра­ву (свои уставы и уроки). Древлянский князь погиб, и таким образом область древлян сделалась важным под­креплением силы Киевского княжества.

Сношения с Грецией ознакомили руссов с верой, зако­нами и государственными постановлениями Греции. Здесь руссы хорошо узнали новый, неизвестный им дотоле образ правления, льстивший честолюбию владетеля и гражданам дававший более уверенности в благоденствии, нежели феодальная, военная система варягов. Власть, соединенная в особе одного государя, у коего все жители послушных ему областей подданные, а не участники в правлении, не раздробители его гражданского и военного могущества, возвышала славян, уничтожала аристокра­тию варягов и уравнивала дружины княжеские с другими гражданами. Взаимная польза стремила следовательно к одной цели и властителя, и народ. Здесь начало нового образа правления в Руси, и Ольга успешно предприняла и продолжала его. Ей хотелось укрепить Киев и северные области Руси союзом более прочным. Мы заметили уже отделение Новгорода при Олеге, и потом, в течение шес­тидесяти лет, не видели никакого близкого отношения Новгорода к Киеву, кроме условной дани. В эти шестьде­сят лет Новгород положил начало республиканской форме своего правления и своему посадничеству, между тем как киевские князья покоряли окрестности Киева. Наконец, между Киевом и Новгородом было столь мало граждан­ских отношений, что новгородцы почти не почитали себя подвластными Киеву. Ольга видела опасность такого положения дел, расторгавшего владения руссов, и, подкрепляемая сильной дружиной, могла предложить Новгороду покорность более значительную. По усмирении древлян, Ольга мирно отправилась в Новгород. Летописи говорят, что она уставила погосты, оброки и дани по рекам Мете и Луге. Устав Ярослава, через пятьдесят лет после Ольги составленный, поясняет это сказание . Находим, что вся новгородская область разделена была на восемь облас­тей, занимая пространство от Онеги до Чудского озера и от Ладоги до Волги. В числе этих областей поименованы: Лужская и Яжелбицкая. Следовательно, Ольга, не мешая уставам Новгорода, определила только яснее области, и права, и обязанности новгородских граждан к Киеву, быв сама в изборской, или псковской, и в новгородской облас­тях, таким образом соединяя теснее Киев, древлянскую область и Новгород. Но она не увеличила дани новгород­ской. Полоцкое владение тогда отделялось совершенно от Киева; Чернигов и область суличей были крепки Киеву  Вышгород считался собственным поместьем Ольги. Ниче­го не знаем о Ростове и Муроме; но, кажется, и эти от­даленные городки принадлежали Киевскому княжеству. Новая система правления проникла, следственно, повсю­ду, скрепляя части в единое целое.

Предание не сохранило нам других уставов и учрежде­ний Ольги, стремившихся к укреплению сил русского княжества и единодержавию. Нам неизвестны дела ее до 955 года. Святослав стал уже юношей мужественным и крепким, и Ольга, передавая сыну дружины, предводи­мые опытным Свенельдом, вероятно, уступала ему посте­пенно и всю княжескую власть, сама приближаясь к летам преклонным и желая успокоения в старости.

      Тогда решилась она исполнить намерение, издавна та­ившееся в душе ее: принять торжественно христианский закон. Хотела ли Ольга путешествием своим в Царьград придать более важности своему обращению и действовать чрез то на умы подданных, полагая, что тогда впечатле­ние сильнее проникнет в сердца язычников, или греки хо­тели придать более значения своему влиянию на Русь, хо­тели видеть мать русского князя в чертогах императора и в самом обращении ее сыскать новое средство для своей политики? Не знаем, но, вероятно, то и другое было при­чиной путешествия Ольги; последнее, впрочем, более правдоподобно. Ольга могла знать характер Святослава, гордый, непреклонный, суровый, и тщетно было ей наде­ться укротить нрав сына великолепием, величием обря­да. Напротив, в летописях германских находим известие о посольстве Ольги к императору Оттону с требованием священника и можем видеть, что политические виды папы и Царьградского патриарха устремлялись тогда вни­мательно на Русь и деятельно сражались между собой. Оттон отправил духовную особу в Киев, но поздно: Ольга была уже тогда в Царьграде, где ласковый прием Двора показывает нам, что греки искали дружеского расположе­ния Ольги.

Константин Порфирородный царствовал уже с сыном своим; он сам описал нам прием Ольги в Царьграде. Рос­кошный Феофилакт, сын Романа, гордый, сластолюби­вый вельможа (который имел в конюшнях своих 2000 лошадей и кормил их миндалем и шафраном), был тогда патриархом и совершал обряд крещения. Император был крестным отцом. С благоговением принимая св. креще­ние, Ольга получила имя Елены, может быть, надеясь быть тем же для руссов, чем была царица Елена для Ви­зантии: благовестницей святой веры. Надежды ее не сбы­лись.

Кажется, что по прибытии Ольги в Царьград вышли некоторые недоразумения и споры в обрядах, и она при­нуждена была несколько времени оставаться в царьград­ской гавани, оскорбляясь поступками греков. Варяжская кровь еще не застывала в ее жилах. Обряды царьградско­го двора огорчали Ольгу, но они казались важнее всех по­литических отношений грекам, как обыкновенно кажутся они важны, когда истинная сила и величие престола па­дают. Впрочем, император принял Ольгу дружески и че­ствовал ее, как княгиню Руси. Сопровождаемая русскими послами, русскими купцами и вельможами греческими, она торжественно посетила императора, беседовала с ним, была проведена от него к императрице, обедала с импера­торским семейством, но сидела за столом с придворными; свита ее и все руссы должны были кланяться до земли, и сама Ольга поклониться императору. Подарки, поднесен­ные ей и руссам, были ничтожны. На другой день был обед у императрицы, и Ольга посажена с нею и невесткою императора, супругой Романа, соправителя престола за один стол. Можем думать, что она требовала этой почести, оскорбленная тем, что прежде заставили ее сидеть в ряду с подданными греческого императора. Летописи наши прибавляют сказки к путешествию Ольги в Царьград, говорят, что император влюбился в нее, хотел на ней жениться и что Ольга умела перехитрить (переклю­кать) его. «Владыко! — говорила Ольга, благословляемая патриархом, при возвращении в Киев. — Сын мой и люди мои — поклонники идолов: моли, да соблюдеть меня Бог от всякого зла!» Она возвратилась в Киев и от­вечала на требование греков, напоминавших ей обеща­ние — прислать подарки и войско в помощь грекам:

«Пусть царь ваш постоит у меня столько же на Почайне (речка в Киеве), сколько я стояла в царьградской гавани; тогда пришлю обещанное».

С тех пор старость и благочестивые занятия отвлекали Ольгу от управления русским  княжеством. Святослав, надежда руссов, возмужал и был любим дружиною, сравнивавшей его с легким леопардом. Он не препятствовал престарелой матери своей принять закон христианский, не препятствовал никому следовать ее при­меру, но сам не внимал ее советам и увещаниям. «Пре­дать ли мне себя на посмешище дружине моей?» — отве­чал он с досадою, когда мать вещала ему об истинах христианской веры. Напрасно Ольга, зная народ, говори­ла, что все последуют его примеру. Ей надо било умолк­нуть, поручить воле Бога спасение сына и только молить­ся за него и Русь, еще дикую и не православную.

 

Приученный к оружию Свенельдом и руководимый этим вождем воинских дружин Святослав хотел действо­вать и не мог терпеть праздного мира. Он был воин уже русского рода: не знал моря и первый начал воевать на земле. Дед его покорил только Новгород, отец окрестные места около Киева; Святослав хотел большего. Воспитан­ный сурово, он не возил с собой съестных припасов, кот­лов и шатров: спал на войлоке, подлежа седло под голо­ву» пек на углях конину или мясо убитого им зверя и ел.

Приложения к лекции

Михаил Осипович Коялович  «История Русского самосознания». Минск. 1997.

Глава VI

Никто не станет отнимать чести у Шлецера за научную постанов­ку вопроса о разработке наших летописей; но вопиющей неправдой было бы закрывать глаза перед тем, что Шлецер взял в основу этой постановки чужую работу, именно Татищева. Несправедливо также было бы забывать о том, что этим же делом занимался уже тогда Болтин, не говоря уже о Ломоносове. Наконец, нельзя забывать, что Шлецер, по необузданной своей гордости и самомнению, задался фантастической целью воспроизвести подлинный текст Нестора. Словом, во всем этом деле сказалось: большое знакомство Шлецера с научными приемами (честь принадлежащая прежде всего тогдашним профессорам Гетингенского университета), но еще большая его гор­дость и, наконец, еще большее тогдашнее его невежество в русской письменности. Но Шлецер пошел еще дальше. Он не только задумал создать «Русскую историю», но и облагодетельствовать Россию сообщением ей истории других народов и не в многотомных издани­ях, как это делала Академия наук, а в популярных изданиях, доступ­ных возможно большему числу русских читателей, — мысль пре­красная и составлявшая назначение Академии наук, но самозваная со стороны Шлецера. Лучше всего сам Шлецер освещает это свое само­званство. «Я делал, — говорит он в своем «Несторе», — обширные начертания, соразмерные величию государства и богатству истории оного — начертания, долженствовавшие объять все, и для исполне­ния которых нужно было всемогущество Екатерины II; и действи­тельно, в самое то время, в царствовании сея великия жены заблистал новый свет и в русской словесности. Но все мои патриотические и космополитические (т.е. немецкие) желания подавлялись густым туманом, окружавшим тогда Академию»'.

В действительности было далеко не так. План этот подавлялся собственной его громадностью и несостоятельностью самого Шле­цера. Но кроме того, он подавлялся невероятной напыщенностью Шлецера, возмущавшего всех. Чувства эти верно выразил, хотя и в весьма грубой форме, Ломоносов. Разбирая проект Шлецера каса­тельно разработки русской истории и стараясь очевиднее доказать несостоятельность автора его, Ломоносов прибег опять к своей спе­циальности, но не по химии, а по словесности. Указав вышеприве­денные нелепые, обидные для русских филологические открытия Шлецера, Ломоносов говорит: «Из сего заключить можно, каких гнусных пакостей не наколобродит в российских древностях такая допущенная к ним скотина»2.

Какие именно пакости может учинить Шлецер, тогда, т.е. 1762-J 1764 гг., было весьма ясно не только Ломоносову, но даже и Милле-1

__________________

1. Шлецер. Нестор. Т. 1. Предисловие, 33-34.

2. История Акад. наук. Т. 2, с. 835-836. Там указаны первонач. сочинения Ломоно­сова; Соловьев. История России. Т. 26, с. 307.

3. Оба они, наверное, знали, что одна корысть руководит Шлецером, что он не намерен служить России, а вредить ей очень способен, - он соберет ее памятники, увезет за границу и там будет наживать деньги и славу. Подозрения эти были основательны. Шлецер уже оказал свое предательство. Он тайно послал за границу напечатать речь Миллера, позорящую Россию*. В 1764 г., перед отпуском за границу, у Шлецера было много рукописей и когда, вследствие доно­са Ломоносова, Тауберт, спасая Шлецера, забрал у него до обыска бывшие у него рукописи, то Шлецер, по собственному его призна­нию, успел припрятать в пергаментный переплет «Арабского лекси­кона» таблицы о народонаселении России, о привозных и вывозных товарах, о рекрутском наборе и т.п.2

Таким образом, возникал вопрос не только о научной несостоя­тельности Шлецера, но и об его крайней политической неблагона­дежности, Шлецер ясно видел, что обычным путем ему ничего не добиться. Он вступил на необычный путь. При посредстве сильных людей — генерал рекетмейстера Козлова и секретаря императрицы Теплова, дети которых учились у Шлецера вместе с детьми Разумов­ского, он вызвал особенное внимание к себе Екатерины, которая и создала ему необычайное положение. Он просил всемилостивейшего соизволения продолжать начатые труды «под собственным ея вели­чества покровительством, в безопасности от притеснений и всякого рода препятствий обработать прагматически древнюю русскую исто­рию от начала монархии до пресечения Рюрикова дома, по образцу всех других европейских народов, согласно с вечными законами исторической истины, и добросовестно, как следует вернейшему  ея величества подданному»3.

В начале 1765 года Шлецер по повелению Екатерины сделан был ординарным профессором русской истории в Академии наук с усло­вием пробыть в России пять лет и поставлен под особое покрови­тельство людей, доверенных государыни4.

Из этих условленных контрактом пяти лет Шлецер пробыл в Рос­сии только три и в это время ознаменовал свою деятельность весьма скромными делами. При содействии неутомимого труженика Башилова, Шлецер на русском языке только переиздал Русскую Правду и начал издавать Никоновскую летопись. Самостоятельные его работы

* История Акад. наук. Т. 1. с. 405.

* История Акад. наук. Т. 2, с. 829-830. Сам Шлецер сознается и в том, что в 1764г. он задумал оставить Россию и в Германии издать свои Rossica, т.е. приобретен­ные материалы по русской истории и статистике. Соловьев. История России. Т, 26,с.305.

Соловьев о Шлецере. Русск. Вести. С. 524. Чтобы судить об искренности верно­подданических чувств Шлецера нужно вспомнить, что когда Академия наук предлагала ему навсегда остаться в России, а он никак на это не соглашался.

4. История Акад. наук. Т. 2, с. 840-841.

Глава VI

том, как они из него вышли. «Да не прогневаются патриоты, — говорит Шлецер, — что история их не простирается до столпотворения, что она не так древняя, как история эллинская и римская, даже моло­же немецкой и шведской. Пред сей эпохой (т.е. призванием князей) все покрыто мраком, как в России, так и в смежных с нею местах. Конечно, люди тут были. Бог знает, с которых пор и откуда сюда зашли, но люди без правления, жившие подобно зверям и птицам, которые наполняли их леса, люди не отличившиеся ничем, не имев­шие никакого сношения с южными народами, почему и не могли быть замечены и описаны ни одним просвещенным южным европей­цем. Князья новгородские и государи киевские до Рюрика принадле­жат к бредням исландских старух, а не к настоящей русской истории;

на всем севере русском до половины IX века не было ни одного настоящего города. Дикие, грубые, разсеянные славяне начали делаться общественными людьми только благодаря посредству германцев, которым назначено было судьбою разсеять в северо-западном и се­веро-восточном мирах первыя семена цивилизации»*.

Вот это то основное положение, высказанное еще Байером, и бы­ло главной причиной, почему Шлецер придавал такое значение на­шей Начальной летописи и так много положил труда на ее разработ­ку с этой стороны. Но труд, вызванный такой предвзятой мыслью и веденный с такой односторонностью, не мог долго удержать своего значения в науке.

Кроме фантастического восстановления подлинного текста Не­стора, о чем мы уже говорили, из труда Шлецера пали в нашей науке: и дикое состояние русских до призвания князей, и невозможность будто бы найти что-либо верное в древних иноземных свидетельст­вах; пали большей частью даже его объяснения текста Начальной летописи, а тем более его предубеждения против позднейших лето­писных списков. Удержал значение его научный прием, т.е. стро­гость, выдержанность изучения дела2. Но, очевидно, это формальное качество труда Шлецера. Оно, конечно, может иметь некоторое вос­питательное значение. Сам Шлецер во втором томе указывает на это именно значение его труда, к которому приглашает и русских моло­дых людей (с. 126), и немецких (131-132). С этой стороны сочинение Шлецера, повторяем, имеет значение и с ним следует ознакомиться всякому молодому специалисту, но, следуя совету самого Шлецера, ни в чем ему не верить на слово и, нужно прибавить еще одну пре­досторожность, никогда не разбирать памятников так тенденциозно.

' Том 1, с. 418,419;т.2,с.178-180,

2 В недавно появившемся втором выпуске «Истории русского права» Д.Я.Самоквасова собраны богатые данные, ниспровергающие прославленную научность Шлецера. Немало их есть и в первом томе «Истории русской жизни» И.Е.Забелина.

фактическое значение удержали лишь некоторые его объяснения текста летописи иностранными источниками. По этому вопросу и сам Шлецер работал и добыл России усердного работника в лице известного нам Стриттера. Этим вопросом и до сих пор много занимается, но, конечно, не в той узкой рамке позднейших писателей, как; то назначил Шлецер.

Без сомнения было бы весьма резко и несправедливо сказано, ес­ли бы выразиться, что Шлецер был в нашей науке то же, что Бирон в Русской государственности, — резко и несправедливо уже по тому одному, что Шлецер был неизмеримо даровитее и образованнее Бирона; но в этом сравнении найдется кое-что верного, если всмот­реться в него внимательно и спокойно. Оба они — и Бирон, и Шле­цер вносили в нашу жизнь некоторый порядок (ведь и Бирона хвали­ли за это и ближайшие свидетели как Щербатов, и новейшие ученые как Соловьев). Оба они — и Бирон, и Шлецер, совершенно одинако­во относились к русским людям с величайшим презрением и к Рос­сии почти с одинаковым корыстолюбием. Наконец, оба почти одина­ково утверждали свой авторитет с истинно немецкой наглостью. Русские современники, видевшие пред собой вполне созревшего в этих качествах Шлецера, но еще не созревшего в научности, вернее его поняли, и или отворачивались от него, или проходили мимо, продолжая свое дело, как будто и не было Шлецера между ними. Но когда Шлецер удалился из России, окреп в течение слишком 30 лет в науке и выступил со своим «Нестором», то русская мягкость, совест­ливость и искреннее уважение к научности, чья бы она ни была, и как бы горька ни была для родного чувства, долго заставляли нас платить непомерно высокую дань немецкому патриотизму Шлецера и его заблуждениям и долго мешали дать ему подобающее в нашей науке место. Ниже мы увидим, кто платил Шлецеру эту дань и кто стал назначать ему подобающее место.

ИПКиППРО ОГПУ

Банк_педагогической_информации